— Нельзя похитить то, чего мать не хотела, что мать сама бы выбросила. Если вы забираете собаку из приюта до того, как её усыпят, это ведь не преступление.

— Значит, всё-таки полиция, — сказал Франклин. — Вы так уверены в себе?

— Я не говорил «полиция». Я просто выкладываю карты на стол, чтобы вы видели: это не обязательно проигрышная рука. В ней есть потенциал.

— Назовите цену.

Скривившись, Капитан сказал:

— Я вам не какой-нибудь простофиля, которого можно развести на пятёрку за изумрудный браслет из бутылочного стекла. Переговоры начинает тот, кому нужно то, что есть у другого.

С минуту Франклин изучал Капитана, будто пытался измерить глубину его алчности, а затем сказал:

— Вы уходите отсюда сегодня же, один, до полуночного представления, и мы вас больше никогда не видим. Именно это я получаю за свои деньги?

— Именно это, — ответил Капитан, — если только вы не хотите, чтобы я для сладости сделки ещё и изумрудный браслет приложил. Только не вздумайте оскорбить меня жалкой подачкой. Кто бы вы ни были и как бы вы ни получили свои деньги, вы хотите держать таблоиды и всю прочую прессу подальше от этой истории не меньше, чем ради девчонки — ради самих себя. А я лично таблоиды люблю. Это мои новости, мои люди. Что до меня, тащите их сюда хоть завтра.

— Тридцать тысяч долларов. — Франклин посмотрел на жену.

Она кивнула без малейшего колебания, будто он сказал: «десять долларов».

Я почти не поверила своим ушам. В те годы чашка кофе стоила всего пять центов. Когда мы были в турне и жили в мотеле, Капитан приносил мне еду. Ещё на прошлой неделе — из ближайшего автомата. Два пятака открывали маленькую стеклянную дверцу, и можно было достать хорошую порцию макарон с сыром. За три пятака — сэндвич с яичным салатом. Ещё три — за кусок ягодного пирога, два — за банановый кремовый.

Капитан покачал головой.

— Мне тридцать восемь. Я бы хотел уйти на покой в пятьдесят. Ангажементы в спикизи уже и так приносят солидные деньги. А кто знает, до каких высот всё взлетит, если мы с девчонкой сможем наладить постоянную сцепку с Бадди Бимером?

— Вы слишком давите, — сказал Франклин. — Разыгрываете карты как зеленый новичок, который только вчера узнал, что такое покер.

— Вот в чём дело, Папаша Уорбакс. Я могу увести маленькую уродку отсюда, быстро пересечь границу штата и дальше снабжать народ столь нужным ему развлечением в эти тяжёлые времена. Вы нас никогда не найдёте. Страна чертовски велика.

— Тридцать пять тысяч, — сказал Франклин. — И это мой предел.

Какие деньги. За такую сумму я могла бы иметь маленький дом, еду и, может быть, восемь или десять лет свободы от сцены.

Всё так же стоя передо мной на одном колене и держа меня за руку, Лоретта ничем не показала, что перспектива расстаться с тридцатью пятью тысячами долларов её тревожит. Более того — она улыбнулась мне.

Я боялась улыбнуться ей в ответ. Не знаю точно почему. Наверное, потому, что улыбка будто могла спугнуть удачу, и тогда Капитан вытащит нож, о котором я знала, и дальше всё погрузится во тьму.

— Вот о чём вам стоит подумать, — предложил Капитан. — Допустим, я увожу её отсюда и быстро переправляю через границу штата. Допустим, вы достаточно безумны, чтобы искать нас, уж такие вы у нас праведники. Наверняка у вас хватит денег нанять сыщиков. Ну и допустим, один из них нас выследит и добудет какой-нибудь судебный приказ. И что мне тогда делать? Пенсии у меня нет. Кормушку у меня отберут. Может, мне и тюрьма светит. Если вы загоните меня в такой угол, с чего бы мне просто назло вам не перерезать ей горло?

— Сорок тысяч, — сказала Лоретта. — Если вы не возьмёте эту сумму, я сама перережу вам горло. В какой-нибудь вечер вы отправитесь в мир снов и уже не проснётесь. А потом вас найдут с вырезанным кадыком, заткнутым вам в рот, — свинья вы этакая, как раз готовая к жаровне для луау.

Ну и как же это прозвучало. Сказано было так, будто перед нами стоял хладнокровный гангстер. Гораздо позже я узнала, что она передразнивала бывшего водевильного певца и танцора Джеймса Кэгни, которому как раз предстояло громко выстрелить в фильме «Враг общества». Я её не испугалась, потому что горло она грозилась перерезать не мне, а вот Капитан смотрел на неё так, как мог бы смотреть на рычащего добермана. После паузы он, похоже, решил, что не хочет, чтобы его сон прервал клинок стилета.

— Вы достаточно сумасшедшие, чтобы заплатить. Но я, чёрт побери, чек не возьму.

— Я съезжу обратно в Лос-Анджелес и привезу наличные, — сказал Франклин.

— В выходные банки не работают, — сказал Капитан.

— С чёрного вторника мы банкам не доверяем. Рано или поздно начнётся паника вкладчиков.

— Я останусь здесь с Алидой, — сказала Лоретта и села рядом со мной на банкетку у туалетного столика.

Посмотрев на наручные часы, Франклин сказал:

— Сейчас четверть девятого. Я вдавлю педаль в пол, но могу не успеть вернуться к полуночному поднятию занавеса.

— Фокусник идёт первым, — напомнила ему Лоретта. — Это даёт тебе ещё минут пятнадцать, не меньше. Если администрация начнёт искать, мы с мистером Фарнамом убедим их, что ей слишком дурно, чтобы выходить на сцену.

— А можно было бы дать ещё одно последнее представление, — предложил Капитан.

Лоретта открыла сумочку, достала маленький пистолет, отложила сумочку в сторону и положила пистолет себе на колени. На капитаново предложение она никак не ответила.

Нос у Капитана распух и приобрёл лиловатый оттенок. Он сидел в кресле, положив руки на бёдра и закрыв глаза, как огромная жаба, размышляющая о возвращении в болото, где жизнь обошлась с ней лучше, чем здесь.

Долгие, бурные аплодисменты, просачивавшиеся сквозь стены, звучали как раскаты грома, докатывающиеся в город с далёкого моря. После обоих вчерашних представлений Бадди Бимер удостоился овации стоя. И теперь — в третий раз.

Когда аплодисменты стихли, оркестр заиграл бодрую вещь с нарастающим темпом, чтобы подтолкнуть посетителей покинуть зал, пока официанты и их помощники будут убирать со столов и заново накрывать их к девятичасовой рассадке.

Хлопали двери, потом в коридоре стало тихо, и Капитан открыл глаза. По какой-то причине, которая никак не могла быть невинной, он попытался заговорить с Лореттой. Она не отвечала.

Через некоторое время до нас донеслась далёкая музыка одинокого пианино: это значило, что «Блю Муд» открылся для второй рассадки. Когда оркестр заиграл мягкую танцевальную музыку, мы поняли, что уже половина десятого. Франклина не было больше часа, но казалось, будто прошло куда больше времени.

Капитан поднялся с кресла, Лоретта вскинула пистолет, и он сказал:

— Расслабься. Я просто иду в бар выпить пару бутылок пива. Твой муж рассчитывает найти тебя здесь. На этой территории тебе негде спрятаться и надеяться перехватить его. Я скажу охранникам, чтобы не выпустили тебя с моей девочкой ни через парадный, ни через чёрный ход. Ясно?

— Да.

Когда он ушёл, мы с Лореттой по очереди воспользовались маленькой туалетной комнатой, примыкавшей к гримёрке. Я сняла перчатки, потому что она уже видела мои руки, когда я была на сцене. Умывшись, я снова надела перчатки. Мне предстояло выйти в мир, где безопаснее всего было скрывать всё, что ниже шеи. Возле раковины стопкой стояли бумажные стаканчики, и мы выпили воды, сидя бок о бок на прямоугольной банкетке перед туалетным столиком.

Пока Капитан не мог нас подслушать, Лоретта рассказала мне, куда мы отправимся первым делом, когда покинем «Блю Муд», с кем встретимся и зачем. Меня изумило, что она уже успела составить план действий и готова была следовать ему, как только я освобожусь от Капитана.

Я спросила:

— А когда с этим будет покончено — куда потом?

Она удивилась, потому что полагала, будто я понимаю, что они с Франклином задумали.

— Ну конечно, ты поедешь жить к нам. Мы тебя удочерим. Ты станешь нашей, такой же частью семьи, как и наши трое детей — Изадора, Гертруда и Гарри.