С её рыжими волосами, зелёными глазами, веснушками и широкой улыбкой казалось, будто она сама источает свет.

— Я люблю эту семью. Люблю людей, с которыми работаю. У меня есть молодой человек, которого я люблю, и он любит меня. Да, другие люди создают нам удачу, но часть её мы создаём себе сами. Если мы не всегда оказываемся там, где хотим, мы можем найти способ захотеть быть там, где находимся.

— Я хочу быть здесь, — сказала я. — Я всегда хотела быть здесь, только не знала, как это место найти. А потом оно нашло меня.

Она немного помолчала, глядя на меня, а затем сказала:

— Но?

Я медленно кивнула.

— Я хочу быть здесь. Моё место — здесь. Здесь я в безопасности, здесь я счастлива… но я буду начеку.

— Будь начеку, Алида.

Она вышла в коридор и прикрыла за собой дверь.

На протяжении всего оставшегося четверга и большей части следующего дня никакой необходимости быть начеку из-за надвигающейся смерти в патоке или какой-либо иной, пусть и меньшей опасности, не возникало. В пятницу в одиннадцать часов вечера я сидела в гостиной, уютно свернувшись в кресле в ночной рубашке, и читала «Барчестерские башни». Раньше в тот же день служащий мистера Джованни Леоне доставил мне первые две пары обуви, сшитой на заказ. Подогнанные по моей ноге, мягкие, как домашние туфли, но с жёсткой подошвой, они шнуровались до того места, где лодыжки переходили в икры, и надёжно поддерживали то, что, как мне казалось, однажды могло сломаться при внезапной сильной нагрузке, — мои тонкие кости, — хотя до сих пор они ни разу меня не подводили. Я только что перевернула страницу к двадцать четвёртой главе, когда в мою дверь кто-то тихо постучал. Из-за позднего часа я подумала: будь начеку, — и отложила книгу на столик возле лампы.

Я давно привыкла скрывать свои отклонения, когда не находилась на сцене. Те, кто платил, чтобы удовлетворить своё болезненное любопытство, заслуживали того, чтобы увиденное потом тревожило их по ночам, но я всячески избегала потрясать тех, кто по своей невинности мог случайно увидеть вблизи хотя бы мои руки. Даже оставаясь одна в своих комнатах, я носила новую пару длинных до локтей перчаток, сшитых мисс Марджори Мерримен, а длинные рукава ночной рубашки обеспечивали двойное укрытие. В таком виде я подошла к двери как раз тогда, когда снова раздалось тихое тук-тук-тук.

— Кто там?

— Клайд Томбо, — сказала девочка ровно настолько громко, чтобы её голос проник сквозь дверь.

— Клайд Томбо, — сказала другая девочка.

И мальчик подтвердил:

— Клайд Томбо.

Когда я открыла дверь, я вовсе не удивилась, увидев, что, несмотря на поздний час, дети Фэрчайлдов стоят в тёмном коридоре. Они были в пижамах, босиком и явно пришли не просто с визитом вежливости. У каждого в руке был фонарик Eveready, который они держали линзой под подбородком, так что свет снизу искажал черты лица, превращая их в жутковатые маски. Перед ними, мордой ко мне, сидел Рафаэль; фонарика у него не было.

— Мы пришли, — прошептала Изадора, — пригласить тебя вступить в наш клуб.

— Что за клуб?

— Клуб Клайда Томбо.

— Хотите войти и рассказать мне о нём?

— Нет, — прошептала Гертруда. — Нам надо продолжать поиски, пока мама с папой спят и пускают слюни на подушки.

— Они не пускают слюни, — неодобрительно сказала Изадора.

— Ну, я во сне пускаю слюни, — сказала Гертруда.

— Ещё бы ты не пускала.

— Это у меня наследственное ночное слюнотечение.

— Слюнотечение по наследству не передаётся.

— То, что тебе двенадцать, ещё не значит, что ты всё знаешь.

Как и все старшие сёстры, обречённые вечно терпеть младших, Изадора вздохнула с досадой.

Я вернула их к главному.

— И что же надеются открыть члены клуба Клайда Томбо?

— Самые тёмные тайны «Брэма», — сказал Гарри. — Где произошло самоубийство? Почему о нём никогда не говорят? И правда ли это было самоубийство, или всё-таки убийство? То, что мы видели, — это призрак или зловещий чужак, который тайно живёт среди нас? Это дом тысячи тайн.

— На такое место он не похож, — сказала я.

Понизив голос до ещё более мягкого шёпота, Гертруда произнесла:

— Дома с тысячей тайн никогда не выглядят такими, какие они есть на самом деле. Если бы они выглядели такими, какие они есть, у них бы и тайн не было. Правда ведь, Иззи?

— Что я могу об этом знать? — ответила Изадора. — Мне всего двенадцать лет. Я не всё знаю.

Будучи человеком действия, Гарри не терпелось перейти к ночному приключению.

— Так ты в клубе или нет, Алида? Ты с нами или нет? Может, ты думаешь, что это просто дурацкая игра, но это не так. Тут всё серьёзно. Наше будущее висит на волоске. На паутинке. Так ты с нами или нет?

Они опустили свои Eveready и стояли в лужице света, выжидающе глядя на меня. Рафаэль склонил голову набок и уставился на меня своими янтарно-карими глазами, словно спрашивая: Ну?

Я была на пять лет старше Изадоры и на восемь — Гарри. При иных обстоятельствах такая разница в возрасте стала бы непреодолимой пропастью. Я была взрослой, и от таких древних старух, как я, вполне можно было ожидать, что они станут высмеивать что-нибудь вроде клуба Клайда Томбо. Но детям велели относиться ко мне как к сестре, и это в некоторой степени определяло меня как не такую, как прочие взрослые. А мой маленький рост делал меня не столько взрослой, сколько ребёнком. Чтобы меня вмуровали в эту семью так же надёжно, как камень в стену, я должна была завоевать доверие и привязанность этих детей. А с умом, который представлял собой целую библиотеку любимых историй, я могла отдаться игре воображения не менее пылко, чем Изадора, Гертруда и Гарри.

Он снова наседал:

— Так ты с нами или нет, Алида?

— Я с вами, — объявила я.

Неужели меня и правда приняли в это новое гнездо — приняли сверх самых заветных моих надежд? Неужели мы, четверо детей, теперь были птицами одной стаи, а пятеро — если считать и Рафаэля, — плывущими сквозь тёплые калифорнийские дни навстречу будущему миру и благодати?

В ответ на мои слова мои спутники одарили меня четырьмя улыбками и одним виляющим хвостом.

— Хватай фонарик и идём, — сказал Гарри.

— Куда?

— Туда, где скрывается ужасная правда, — ответил он, потому что прочёл свою долю приключенческих романов для мальчиков.

И я знала: лучшее, что я могу сделать, — это всегда и всюду быть начеку.

Со временем я узнала, что клуб Клайда Томбо был назван в честь Клайда Уильяма Томбо, астронома, недавно открывшего планету Плутон. Это достижение разожгло воображение детей Фэрчайлдов, и без того пылавшее ярким огнём. Год уже подарил нам хлеб Wonder Bread, яблочное пюре Mott’s, пинбол, стеклоочистители и первые супермаркеты. Но ничто не могло взволновать детей сильнее, чем весть о ещё одной планете — там, за Сатурном, за Нептуном, — о новом мире, на который им никогда не ступить и которому поэтому можно было приписать самую пёструю зоологию существ — и чарующих, и ужасающих. Они и прежде были заняты миссией раскрытия тайн «Брэма», если таковые вообще существовали. Слава открытия Томбо вдохновила их переименовать своё общество, прежде называвшееся Обществом Дж. Эдгара Гувера.

Так вышло, что в последний час пятницы, когда стрелки подбирались к полуночи, я спешила по главному коридору второго этажа вместе с моими приёмными братом и сёстрами. Позднее я узнала все правила, по которым следует вести успешное расследование. Но на тот момент мне успели сообщить только о двух тактических приёмах. Во-первых, когда мы бежим — а бегать нам предстояло часто, если только мы не крались украдкой, — нельзя было скакать, как газели, или нестись, как обезумевшее стадо. Просторные залы особняка были склонны к эху, которое могло выдать нас, хотя про их трудолюбивых маму и папу говорили, что они «спят, как египетские мертвецы под древними пирамидами». Чтобы шуметь как можно меньше, Изадора, Гертруда и Гарри в этих вылазках ходили босиком, но мне нельзя было показываться без прикрытия в виде обуви. Во-вторых, фонарики были совершенно обязательны, чтобы безопасно пробираться по лабиринту проходов и множеству комнат, утопающих в кромешной тьме, но палец следовало всё время держать на выключателе. При первом же звуке — скрипе дверных петель, шаге, кашле, приглушённом чихе, — который выдавал чьё-то присутствие в другом конце дома, наши Eveready должны были гаснуть в ту же секунду.