И в тот миг меня осенила вспышка того, что мастер Дзен назвал бы сатори — внезапным просветлением. Другие сказали бы, что это понимание было ниспосланной благодатью. Этот дар всегда был моим, с того самого дня, как я родилась; однако он оставался нераспечатанным, потому что та личность, которой я была в течение семнадцати лет, еще не была девушкой, чье сердце полностью сформировалось. Несмотря на все чудесные книги, которые меня формировали, я так и не развила в себе той степени сострадания, которая вынудила бы меня осознать и использовать мою целительную силу. Рядом с Капитаном я была нелюбима и сама не умела любить. Любовь оказалась ключом, который отпер мой дар. Моя любовь к этой семье — к моей семье — и их любовь ко мне придали моему искривлённому сердцу его полный, предназначенный ему облик: сначала ради Рафаэля, когда его отравили, а теперь — ради Герти. В известном смысле это они исцелили меня своей любовью, сделав возможным, чтобы я исцеляла их.

Хотя я была измучена, во мне жило и ликование. То, что такая, как я, — дурное порождение, выкрученное в бытие равнодушной Природой, так долго бывшее чудовищем, жалкой уродливостью, предметом сострадания, — вдруг обнаружила в себе благородную цель и силу эту цель исполнить, казалось подтверждением того, что даже падшие воробьи живут не напрасно.

Мне вспомнилось, как шеф Латтуада открыл дверь клубу Клайда Томбо, держа в руках экземпляр «Повести о двух городах». Должно быть, я уже дремала, потому что воспоминание было неточным — наполовину память, наполовину сон. Вместо того чтобы спросить, зачем мы пришли, он сказал:

— Вы прекрасно знаете, зачем сюда пришли. Иоанн, пятнадцатая глава, тринадцатый стих. А теперь не желаете ли кусок пирога?

Я уснула в кресле.

В фантазии спящего, подёрнутой фальшивым лунным инеем, я стояла на своём балконе. Я взобралась на балюстраду. В деревьях спали пурпурные ласточки. Белые кролики видели сны в своих норах. Пренебрегая тяготением, я шагнула с балюстрады и пошла по ночному воздуху над садами, на восток, прочь от большей части тесно сгрудившихся пригородов. Внизу по дорогам не двигалось ни одной машины. Земля, над которой я плыла, становилась всё безлюднее; кое-где попадались фермы и поля в пору роста. Я знала, что это уже не Калифорния. Наконец я начала опускаться к семейной ферме, знавшей более благополучные времена. Сарай с прогнувшейся спиной, кособокий силос, конюшня и двухэтажный дом — всё настолько обветшалое и облезлое, что в лунном свете казалось посеребрённым. Я проплыла призраком через луг к дому, но остановилась, когда ко мне сквозь высокую траву понеслись бледная лошадь и бледный всадник. Меня нельзя было увидеть, потому что я присутствовала там лишь духом. Лошадь, с выпученными от ужаса глазами, пронзительно ржущая, несла на себе долговязую фигуру, которая то казалась нескладным мальчиком, то богомолом. Всадник кусал кричащую лошадь за шею.

Через два дня после того, как Герти оправилась от септического шока, Лоретта сидела со мной в гостиной моих апартаментов и рассказывала о давних утратах своей жизни и о том, как познакомилась с Франклином. Была ли я просто другом семьи или приёмной дочерью, её история была частью моей, как моя — частью её. Она заняла своё место на полках моей внутренней библиотеки.

Она знала много страха и ещё больше ужаса — больше, чем когда-либо открыла бы Изадоре, Гертруде и Гарри. Теперь нас с ней связывала тайна выздоровления Герти, и потому ей было легче делиться со мной большим. Но была у её откровенности и другая причина.

Я приведу здесь лишь самую суть её рассказа, выбелив страх и ужас до бледных фактов.

Ещё до рождения Лоретты её отец и мать — Чарльз и Юнис Брэмли — перебрались в Америку из Англии. Он был искусным портным. Она — талантливой пекаркой. Возможности на родине были так ограниченны, что строить своё будущее им пришлось за полмира оттуда, в Сан-Франциско. Лоретта родилась 14 марта 1897 года, за три года до того, как её родители купили дом на возвышенности.

18 апреля 1906 года, в 5:13 утра, вскоре после того, как она оделась в школу, началось землетрясение. Сила его составила 8,3 балла по шкале Рихтера. Дом был сильно повреждён, но сама она не пострадала. Родители уже ушли на работу. Когда Лоретта вышла на улицу, задымлённые городские кварталы были полны рыдающих, окровавленных людей. Запряжённые в повозки раненые ломовые лошади умирали — или уже лежали мёртвые, с закоченевшими ногами, всё ещё в упряжи. Вместе с разметёнными обломками гостиниц и доходных домов на улицу вываливались целые груды трупов.

Лоретте понадобилось больше часа, чтобы пробраться вниз через разрушенный город, пока отдельные языки пламени начинали сливаться в огромные приливы огня. Она добралась до пекарни, где её мать к тому времени стала управляющей, — и увидела, как изувеченное тело женщины грузят на телегу, уже полную мёртвых.

Теперь, воспользовавшись пледом, наброшенным на подлокотник кресла, Лоретта укуталась им, словно пытаясь отгородиться от холода воспоминаний. Она сказала:

— Сотни, если не тысячи, погибли. Город должен был уберечься от худших болезней, которые неминуемо породили бы легионы трупов, и потому некоторых хоронили в общих могилах. Часто тела невозможно было опознать, и некому было даже составить список. Я так и не узнала, где похоронили мою мать. Портняжная мастерская, где работал отец, превратилась в пепел. Может быть, от него и вовсе ничего не осталось, кроме костей. Я так этого и не узнала.

Я начала понимать, как она стала той женщиной, какой была. Беды её не сломили; они закалили её, как закаливают клинок — огнём и водой. Она была прелестна и мягка, но при этом — сталью.

Она сказала:

— Я пошла обратно домой, хоть дом и был повреждён. Я просто не знала, куда ещё идти. Город стал опасен. Мародёры. Пьяные. Мужчины, которые перед лицом Армагеддона больше не видели в насилии над женщинами никакого нравственного запрета. Когда день склонился к вечеру, шум сделался ещё громче — крики, хохот, пьяное пение. Доносившиеся издали вопли принадлежали женщинам и детям. Здания продолжали рушиться — с рёвом, с грохотом, с эхом, раскатывавшимся по холмам.

Поскольку она была ребёнком и, насколько ей было известно, не имела в живых ни одного родственника, а никакого наследства ей не грозило, Лоретта стала подопечной штата. К югу от залива Сан-Франциско община Сан-Хосе тоже пострадала, но не так сильно, и государственный сиротский приют там согласился принять её и других детей в таком же положении. Суд определил её в приют «Мерси-Виллидж» до достижения восемнадцати лет.

Пока я слушала больше часа, я всё подавалась вперёд в кресле, пока не села на самый его край.

Лоретта сказала:

— В Мерси-Виллидж милосердия не было и в помине, но это история для другого раза. Я рассказала тебе всё это и довела рассказ до приюта, чтобы ты поняла то, чем я сейчас хочу поделиться. С тех пор как мы больше трёх лет назад вышли вместе с тобой из «Блю Муд», мне это казалось странным и чудесным, а после того, что ты сделала для Герти, стало ещё страннее и чудеснее. Две вещи помогли мне пережить те уродливые годы в Мерси-Виллидж. Одной был Франклин, которого тоже туда привезли, но об этом должен рассказывать он сам. Другой было будущее, которое я вообразила для себя. Я часами каждый день его расписывала в уме. Это будущее и было надеждой, которая меня поддерживала. Я представляла, как влюблюсь в достойного человека. Мы вместе бросим вызов миру и никогда не отступим. Мы состоялись бы, построили бы своё дело, чтобы никогда ни в чём не нуждаться. У нас были бы дети, семья настолько крепкая, что ничто не смогло бы её разрушить. Конечно, тем человеком стал Франклин. А вот в чём странность и чудо, Аддиэл. В той семье, которую я себе вообразила, была девочка, которую мы удочерим. Девочка, которая, как и я, потеряла всех и всё. Мы приняли бы её как свою — не меньше, чем детей, которых родили бы сами. Такова была моя детская сделка с Богом, Аддиэл. Если я пообещаю спасти такую же несчастную девочку, какой была сама, поклянусь дать ей всё, что может предложить мир, тогда Бог будет обязан дать мне то будущее, которого я хотела. Торговаться с божеством — глупо и неправильно. Это превращает Его в старого торговца коврами или продавца подержанных автомобилей. Конечно, именно так и поступают дети. Да и не только дети. Прости. Я болтаю без умолку.