Подобная милость казалась невозможной, невероятной. Голос у меня дрогнул, когда я сказала:

— Удочерить? Но как? Ни свидетельства о рождении. Ни настоящего имени, только то, как меня называл Капитан. Моя внешность, то, кто я такая, как…

Одной рукой приглаживая мне волосы, она сказала:

— Это не те заботы, которые тебе нужно на себя брать. У нас лучшие адвокаты и много друзей в том, что можно назвать «высокими сферами». Франклин всё уладит. Завтра после полудня мы уже будем дома, и ты познакомишься с тремя сорванцами, которые станут тебе сёстрами и братом. Через месяц-другой твоя фамилия по закону будет такой же, как у них.

Я сказала:

— Но почему? Почему вы хотите это сделать?

Продолжая приглаживать мне волосы одной рукой, она сказала:

— Всякому, кто обидит или оставит ребёнка, «тому лучше было бы, если бы повесили ему мельничный жернов на шею и потопили его во глубине морской». Каждый ребёнок достоин любви, милая. Мир жесток, и не так уж много каждый из нас может сделать, чтобы исправить его. Но иногда находится какая-нибудь малость, которую мы всё-таки в силах сделать. Иногда — вот такая.

Когда она договорила, я сделала то, чего ради сохранения надежды и рассудка не делала уже много лет. Я заплакала. Для неё это была «малость», для меня — всё. Таков мир.

К тому времени, как без четверти полночь Капитан вернулся из бара, слёзы мои давно высохли. Двигался он чуть медленнее, чем следует, и явно нарочито — именно так поступают многие выпивохи, пытаясь выглядеть трезвыми. Он вернулся в своё кресло и уставился на нас угрожающе. Ровно в полночь оркестр грянул звонкую фанфару. Шоу вот-вот должно было начаться.

Капитан сказал:

— Я сказал начальству, что моя звезда слишком больна, чтобы выходить на сцену. Они были недовольны. Таких людей лучше держать довольными. Когда будешь выводить её отсюда, если кто-нибудь остановит, скажи, что везёшь её в больницу. У неё жар, её рвало. Поняла?

— Да, — ответила Лоретта.

Он склонил голову набок и внимательно посмотрел на неё.

— Тебе не обязательно меня любить.

— И не люблю.

— Я о том — чтобы скоротать время за небольшим разговором, не обязательно ко мне хорошо относиться.

— Я тебя ненавижу. Презираю. Ты мне отвратителен.

Он торжественно кивнул.

— Это твоё право. По правде говоря, ты мне тоже не особенно нравишься. Но я не настолько заносчив, чтобы с тобой не разговаривать.

В двадцать минут первого, когда в иной раз я уже выбиралась бы из стоящего стоймя гроба почти обнажённая и сгорающая от стыда, под ахи и приглушённые вскрики отвращения из зала, дверь гримёрки открылась, и вернулся Франклин, неся саквояж. Все встали. Франклин поставил саквояж на туалетный столик и открыл его. Капитан подошёл посмотреть, что внутри. Убедившись, что всё в порядке, он закрыл саквояж и отнёс его к двери.

От обильно выпитого пива лицо у него расплыло, а мышцы словно онемели. Я ждала, что он вычерпнет из тёмной патоки, которой было полно в сердце этого зазывалы, неискреннее, нелепо сентиментальное прощание. Вместо этого он сказал:

— Франклин и Лоретта. Каждый из вас произнёс имя другого всего по одному разу. У вас много денег для этих тощих времён, но вы не промышленники вроде Генри Форда. И я спрашиваю себя, какое дело идёт в гору, когда столько всего идёт на убыль. Когда столько всяких Диков и Джейн жаждут сбежать от своих бед, в кинотеатры текут целые реки монет. Говорят, Грета Гарбо получала по пять тысяч баксов в неделю в эпоху немого кино, а теперь и куда больше. У вас у обоих есть лоск «шоу-бизнеса». Вашей фамилии я не знаю, но у меня есть связи. Я смогу разыскать вас за три дня. Делайте что хотите с этой маленькой искорёженной уродкой. Только оставьте меня в покое, забудьте, что я вообще существовал, и я отплачу тем же.

Пока из зала доносились усиливающиеся смех и аплодисменты Бадди Бимеру, Капитан вышел в коридор и притворил за собой дверь.

Не судите, да не судимы будете. Я простила свою мать. Я простила всех вытаращивших глаза ротозеев, что проходили через Музей диковин. Я простила похотливо ухмылявшихся, хохочущих пьяниц во всех тех подпольных барах. Теперь я простила и Бадди Бимера. Однако Капитана Фореста Фарнама я всё ещё простить не могла. Я желала ему смерти и просила Бога простить меня за это.

Фары жёлтого седана Cadillac рассекали ночь. На западе рябящая дорожка света, которую отбрасывала клонящаяся к закату луна, открывала океан, во всём остальном представлявший собой безбрежную и внушающую страх тьму.

Мы с Лореттой ждали в машине, пока Франклин выписывался из отеля «Дель Коронадо», а коридорный укладывал их багаж в багажник. Должно быть, я являла собой любопытное зрелище, сидя на заднем сиденье в плаще с капюшоном, а половина второго ночи — не самое обычное время для выезда. Однако персонал «Дель Коронадо» отличался слишком большой деликатностью, чтобы хотя бы бровью повести.

Мои спасители сидели впереди, а я позади них, пока мы ехали в Лос-Анджелес. Я устала, но спать не хотела. Раньше двух ночи я почти никогда не ложилась. Да и потом, я была слишком взбудоражена и слишком тревожилась из-за новой жизни, что ждала меня впереди, чтобы растянуться на сиденье и уснуть. Лоретта упоминала домашнюю прислугу: повара, трёх горничных и мажордома. Я читала множество романов об Англии девятнадцатого века, где главным местом действия служили величественные дома в раскинувшихся поместьях, но не могла представить себе, какой же дом здесь, в Калифорнии, где история этих мест насчитывала всего лишь десятилетия, а не века, может нуждаться в такой свите.

Мы ехали на север молча, и это могло означать, что мы истощены душевно, но могло означать и то, что все мы мрачно обдумываем, что повлечёт за собой эта новая договорённость, и уже испытываем запоздалые сомнения. Мне казалось, что я должна заговорить, заверить их, что они могут вернуть меня Капитану. Право же, следовало бы мне сказать, он не так плох, каким показался сегодня вечером, он крадёт для меня книги, приносит мою самую любимую еду, никогда меня не бьёт, с ним я защищена от людей похуже, от целого мира людей, которые хуже него, и в безопасности есть немало хорошего. Однако на это у меня не хватило мужества. Я была слишком эгоистична, чтобы дать им возможность отменить то, что уже было сделано. Если будущее, которому мы себя обрекли, окажется для них тяжким испытанием, я смогу однажды ночью ускользнуть из их дома и дальше пробивать себе дорогу в мире как сумею, уйти туда, где они меня не найдут, если окажутся вынуждены искать. Может быть, однажды ночью я доберусь до моря и поплыву по рябящей дорожке света, которую бросает луна, пока вода не утянет меня вниз и не сомкнётся надо мной. Мир прекрасен и полон очарования, но из него есть много выходов, если жизнь становится невыносимой.

По дороге на север, к городу, я смотрела в окно по правому борту на очертания голых холмов, обозначавших восточный горизонт и вздымавшихся к целой вселенной звёзд. Время от времени у дороги попадалась цепочка из восьми или десяти щитов Burma-Shave с забавной рифмовкой, но я сидела слишком далеко позади света фар, чтобы прочесть слова, которые несли эти таблички.

После восемнадцати лет работы отель «Беверли-Хиллз» всё ещё оставался самым впечатляющим заведением такого рода в этом легендарном городе. Вскоре после четырёх утра Франклин снял роскошное бунгало. Пока коридорный катил багажную тележку, мы тихо шли за ним — из уважения ко множеству спящих постояльцев — по мягко освещённой дорожке среди пышно засаженной зеленью территории к нашему жилищу. От едва ощутимого дуновения ветерка высокие пальмы перешёптывались между собой — она, она, она. Мне казалось, будто я вступаю в прежде скрытый от меня мир, в американскую Шангри-Ла, и даже деревья знают, что мне не место в таком раю.