Эти дьявольские взрослые, разумеется, прекрасно знали, как устроить испытание так, чтобы состязательный пыл детей вспыхнул с утроенной силой. Мы были восхищённо возмущены тем, что нам дали срок только до двух часов и что утешительный приз оказался таким несправедливым. Если начать охоту на индейку позволят лишь после того, как мы очистим тарелки, — что ж, мы проглотим еду как невоспитанные дикари. Нам велели открывать только по одному конверту каждые полчаса, а это означало, что последнюю подсказку мы увидим не раньше половины первого. Это, конечно, было до того типично — типично! — для тех правил, которые взрослые придумывают, чтобы всё вышло по-их, а в данном случае — чтобы нас унизить. Мы вихрем ринулись в библиотеку, где в знак бунта против несправедливости правил разодрали все девять конвертов разом. В тех, что были под номерами со второго по девятый, лежали только чистые листки. В первом же оказалась подсказка не к местонахождению керамической индейки, а к тому месту, где был спрятан настоящий конверт номер два. Простых слов недостаточно, чтобы передать тот восхитительный приступ ярости, который вызвало у нас это бесстыдное вероломство. Нам понадобилось тридцать шесть минут, чтобы отыскать второй конверт, засунутый между поленьями в камине гостиной, и в нём оказалась лишь загадочная двадцатисловная подсказка к тому, где спрятан третий.

— Когда я вырасту и у меня будут дети, я никогда не стану так жестоко подвергать их душевным потрясениям, — сказала Изадора.

Я поклялась себе, что тоже не превращусь в несправедливого взрослого.

— На следующий день рождения я не соглашусь, чтобы мне исполнилось восемнадцать. Я потребую, чтобы мне исполнилось шестнадцать, и с этого места начну двигаться обратно.

— Если уж нам непременно надо платить за ужин с Лорелом и Харди, — сказала Гертруда, — почему бы родителям просто не отлупить нас палками? Эти поиски хорошо не кончатся. Они уже идут скверно. Я вся на нервах. Было бы куда человечнее просто отлупить нас палками и потом пустить на ужин.

Изадора в отчаянии всплеснула руками.

— Если бы всё было так просто. Мама с папой не из тех, кто лупит людей палками.

— Мало ли, — сказал Гарри. — Кайзер Вильгельм тоже вроде казался вполне приличным человеком, другом всем и каждому. А потом немцы потопили «Лузитанию», утонуло тысяча двести человек, и не успеешь оглянуться — уже мировая война и десять миллионов убитых. Так что в конце концов он всё-таки оказался из тех, кто мог бы отлупить тебя палкой, и даже похуже.

— Кто вообще говорил, что кайзер был приличным человеком? Идиоты, — заявила Изадора. — И потом, папе и маме вовсе не интересно топить корабли и править Германией. Лучше скажите, что значит эта подсказка? Надо поскорее найти третий конверт.

По мере того как день шёл, мы даже не остановились на обед. Мы о нём даже не думали. Мы жили этой охотой, и Рафаэль был увлечён нашим делом не меньше нас. Он так разгорячился и так переволновался, что нам пришлось посадить его на поводок и трижды вывести пописать. Когда подсказка в пятом конверте оказалась сокрушительно трудной, умница Рафаэль заслужил нашу вечную благодарность, найдя для нас шестой. В самой подсказке он понимал не больше, чем остальные, но его нос в конце концов привёл его в зимний сад, среди пальм, папоротников и орхидей, где конверт был приклеен к нижней стороне тикового садового сиденья. Мы дали ему две собачьих галеты и понадеялись, что он поможет нам ещё раз и быстро найдёт три оставшихся конверта, но тот следовой запах, который привёл его к шестому, на остальных конвертах, по-видимому, отсутствовал. Своими собственными силами мы добрались до девятой, последней подсказки, и она состояла из слов: «Папа рано лёг спать». Это была самая лёгкая из всех подсказок — явно нацеленная на Гарри, — и он разгадал её меньше чем за минуту. В 1928 году вышли четыре короткометражки Лорела и Харди, и «Рано в постель» была самой любимой из этих четырёх у Гарри. Папа — Франклин — всегда садился на одно и то же место, когда смотрел фильм в просмотровой комнате «Брэма». Мы впятером стрелой пронеслись через дом и нашли керамическую индейку за восемнадцать минут до назначенного срока — под театральным креслом. За этим последовало триумфальное шествие, которое завершилось на кухне, где коварные взрослые всё ещё готовили, а воздух уже был пропитан запахом грядущего пиршества.

Миссис Симингтон сказала, что Лорел и Харди звонили, чтобы с сожалением сообщить: на декабрьский ужин они всё-таки прийти не смогут, но члены клуба Клайда Томбо были слишком тёртые калачи, чтобы купиться на столь очевидный розыгрыш. Нас, четверых, научили правильно накрывать на стол, и мы этим занялись. Мы были так взвинчены дневным приключением и предвкушением индейки, которая была не керамической, что это дело доставляло почти столько же удовольствия, сколько и сама охота. Потом мы все привели себя в порядок, переоделись в лучшую одежду и в пять часов собрались к долгому ужину, отмеченному множеством смеха.

Вот несколько мыслей, которые пришли мне в тот вечер, — теперь они звучат связнее и стройнее, чем в миг, когда появились впервые. В этот праздник, когда мы воздаём благодарность, мы благодарим не только за еду и питьё, но также за семью и друзей, за этот мир великой красоты и за возможности, которые он нам даёт. Мы благодарим за саму жизнь, потому что даже когда жить трудно, в жизни всё равно есть радости, пусть даже они приходят через возможность ненадолго укрыться от тяжёлого мира, как позволяли мне укрываться книги. Счастье и отчаяние — это выбор, который приходится делать. Если бы я не приникла к книгам и не жила в мирах, существующих на их страницах, я, возможно, погрузилась бы в отчаяние и уже не смогла видеть свет, даже когда он сиял. Случись так, я бы не дожила до того дня, когда Лоретта и Франклин привезли меня сюда, не узнала бы Иззи, Герти и Гарри, не испытала бы Дня благодарения и многого другого. Иногда может показаться, что надежда — удел дураков, но лишь такие дураки и имеют хоть какой-то шанс пережить долгую ночь и дойти до нового рассвета.

После того как посуду вымыли, вытерли и убрали по местам, после того как мы пожелали друг другу спокойной ночи и разошлись по комнатам, я всё ещё пребывала в таком приподнятом счастье, которое лишь немного не дотягивало до восторга, благодарная за передышку от зла, боли и одиночества. Я вышла на балкон. Ночь была прохладной, но мне не было зябко. Тучи начали расходиться. Между ними виднелись лоскуты неба, усыпанные звёздами, словно кусочки пазла. Садовые огни уже погасили. За моей спиной мягко теплился свет лампы, а вокруг была тьма, и я чувствовала себя так же, как в первый день здесь, когда стояла на этом балконе в тёплом солнечном свете. Я проделала путь от рабства к свободе — чудесное путешествие, на которое ушло меньше одного бака бензина; но если мерить последствиями, это было плавание в десять тысяч миль. Я не могла бы по совести пожелать большего, и всё же мне казалось, что, даже если балкон оторвётся от дома и разлетится вдребезги о террасу в двадцати футах внизу, я не полечу вместе с ним. Я останусь стоять в воздухе, ничуть не смутившись, а потом шагну вперёд — в ещё большую свободу, природы которой пока не в силах себе представить. И пока я глубоко вдыхала, облака раскрывались медленно, как створки раковины моллюска, открывая луну — круглую, белую и совершенную, как жемчужина.

За поздним завтраком в пятницу, когда за столом были только брат с сёстрами и я, Гарри заявил, что вся беда любых праздников — в следующем дне. Следующий день неизменно оказывался сплошным разочарованием.

— Следующие дни — это дни-ничего. Ничего не происходит. Ни у кого нет сил делать что-нибудь интересное. От этого хочется всех до тошноты довести — начать есть жуков, просто чтобы хоть что-то сдвинулось с места.

Изадора намазывала мармелад на ломтик тоста.