От переводчика

Перед вами перевод романа «Друг семьи» (The Friend of the Family), опубликованного впервые в 2026 году. На март 2026 года официальных изданий на русском новых романов Дина Кунца, вышедших после 2020 года, не было. Перевод создан в ознакомительных целях, чтобы русскоязычные читатели не теряли связь с автором в период длительного отсутствия изданий новых романов Дина Кунца на русском. При этом я надеюсь, что настанет время, когда данный роман будет издан официально и подобные любительские переводы (надеюсь, не по качеству, а по статусу) будут не нужны. Это временная культурная подпорка. При переводе использовалась генеративная модель, которая сокращает время перевода буквально на порядок, а Дин Кунц пишет много и нам приходится спешить, чтобы за ним угнаться. Это больше вынужденная мера. Но будет честным и правильным об этом прямо написать. При этом я слежу за качеством перевода, исправляю неудачные формулировки, некоторые улучшаю и постоянно уточняю промты, т.к. имеется значительный опыт «ручных» переводов и редактуры текстов в прошлом, и мне хочется держать качество переводов произведений любимого писателя на достойном уровне.

Ваши Goudron и ChatGPT 5.4 (Extended thinking)

Дин Кунц

Друг семьи

Каждая жизнь имеет смысл. Каждая жизнь

способна своим примером

поднимать других.

Эта книга посвящается

Canine Companions for Independence,

всем сотрудникам и волонтёрам,

тем, кто растит щенков, тем, кто

мужественно встречает свои испытания

с помощью собак-ассистентов, и

этим прекрасным, незабываемым собакам.

С детских лет я не был

Таким, как все, — не видел

Так, как видели другие.

— Эдгар Аллан По, «Один»

«Дитя, не бойся». Так всё и начинается — голосом мелодичным и утешающим, сном в оттенках голубизны и жутковатого света. Гости с фантастическими обликами и лицами спускаются по невидимой лестнице; над ними — луна, а звёзды, словно алмазы, усеивают окружающую тьму. В мире бодрствования одни из этих людей показались бы прекрасными, другие — ужасными, но для меня, спящей, все они равны друг другу и все одинаково, не больше и не меньше, чарующи.

Они спускаются в мою комнату и собираются вокруг моей постели. Хотя я ни разу не просыпалась, я осознавала, как они приходят. Меня не тревожит страх, когда они, по одному, входят в мой разум, словно проходят через дверь. Каждый кратко рассказывает мне о своей жизни — мощными образами и чувствами, которым не нужны слова, чтобы передать глубокое понимание. Хотя они приходят ко мне во сне, они не плод моего воображения. Это люди, такие же реальные, как я сама. Это не просто Духи прошлого Рождества, но изгои всех эпох человечества, пришедшие из незапамятных времён, чтобы утешить меня, чтобы, по сути, сказать: «Да, я знаю».

— из письма Алиды, 17 апреля 1927 года

Большую часть жизни у меня не было фамилии. В те годы я никогда не чувствовала ни дома, ни любви. Меня звали Алида, и под этим именем я жила в жалких обстоятельствах среди необычных спутников.

Все звали Фореста Фарнама «Капитаном» — именно так он сам и именовал себя на афишах. Он никогда ничем не командовал, да и настоящее его имя было вовсе не Форест Фарнам. Хотя он уверял, что росту в нём шесть футов, без двухдюймовых вставок в сапогах в нём едва набралось бы пять футов девять дюймов. Человек внушительных габаритов, Капитан даже в самые знойные дни носил твидовые костюмы-тройки, однако потел не больше, чем пингвин в Антарктике. Он оставался неизменно бледным, сколько бы ни проводил времени под открытым небом, словно был невосприимчив к естественному свету, так же как был привит от всякого уважения к законам природы.

Шоу Маккинзи, крупнейший в стране передвижной карнавал, владевший всеми своими аттракционами и некоторыми другими заведениями, также сдавал места на ярмарочной аллее частным предпринимателям. Тир, силомер, лохотрон «мышь в норе», разные беспроигрышные игры и лавки, торговавшие едой на ходу, принадлежали отдельным владельцам. Капитан держал популярный аттракцион «десять-в-одном» — зрелище, где выставлялись напоказ десять «человеческих чудес», которых наедине он называл «уродцами». У каждого из десяти был свой закуток вдоль усыпанного опилками прохода для осмотра, петлявшего от одного конца шатра до другого. Снаружи фоном для зазывалы — а часто им был сам Капитан — служили кричаще размалёванные полотнища; он расхваливал проходящей толпе зрелище, клянясь могилой собственной матери, что внутри их ждёт впечатление всей жизни.

В Музее диковин капитана Фарнама, как это называлось, большинство «биологических диковин» были куда менее поразительны, чем обещали простачкам. Человек с «железной глоткой» на деле был всего лишь глотателем шпаг, бывшим водевильным артистом из Питтсбурга. Бородатая дама весом в четыреста фунтов, как уверяли, была самой тучной женщиной такого рода во всём мире; может, так оно и было, а может, и нет, но борода у неё, по крайней мере, была настоящая. Резиновый Человек был необычайно гибок и способен на, казалось бы, невозможные позы, хотя не мог пожать себе руку за спиной, как дерзко изображалось на полотнище снаружи. Самой маленькой среди экспонатов была мисс Кора Уоллингем, карлица с ахондроплазией, укороченными конечностями и крупной головой. Кора была жизнерадостной и остроумной женщиной. Тогда как многие её товарищи по сцене отказывались говорить с публикой, Кора с удовольствием отвечала на вопросы, очаровывая даже самых грубых.

Конрад Хайнц, добрый человек, проклятый злым лицом и третьим глазом во лбу, давал посетителям именно то, чего они ожидали. Хотя глазное яблоко было молочно-белым и слепым, оно вращалось в своей неглубокой глазнице, словно всматриваясь то в одно, то в другое лицо в толпе. Стоило ему зарычать, как большинство женщин и немало мужчин отшатывались в страхе.

При всём том, что Конрад мог предложить болезненно любопытным, в Музее диковин главной приманкой была я. На сцене на мне была только нижняя часть раздельного купальника. Вряд ли кто-нибудь мог предаваться на мой счёт эротическим фантазиям. Одета я была столь скудно лишь для того, чтобы выставить напоказ мою особенность и чтобы заплатившие зрители почувствовали: свои деньги они отдали не зря.

Большую часть времени я сидела на мягком табурете, хотя дважды в час была обязана «дефилировать», как говорил Капитан, — двигаться по маленькой сцене, у которой задняя стена была зеркальной, чтобы простачки могли в полной мере оценить, насколько я отличаюсь от них.

Я научилась глохнуть ко всему, что они говорили друг другу и мне. Я редко смотрела на них, а когда всё же смотрела, они казались мне круглоглазыми рыбами, глядящими сквозь стенку аквариума, — из их раскрытых, шевелящихся ртов не исходило ничего, кроме тишины.

Не судите, да не судимы будете. Это один из тех принципов, по которым я стараюсь жить как умею, хотя не всегда остаюсь верна своему намерению. Когда я была совсем маленькой и меня впервые выставили напоказ, я смотрела на простачков, пока они смотрели на меня. Среди них я видела тёмные души, которым мой вид по каким-то причинам доставлял удовольствие, и других, которым я была явно отвратительна. Порой попадались мужчины с жалостью в глазах и женщины, не способные сдержать слёз, но их сострадание значило для меня не больше, чем презрение и больное упоение остальных. Какое бы сочувствие они ко мне ни испытывали, его недоставало, чтобы побудить их на поступок, который мог бы освободить меня из рабства. Хотя я ещё не доросла до школы, возможно, они убеждали себя, будто передо мной открыт широкий выбор, будто я обдумала все пути и сама выбрала жизнь в подчинении и унижении. Я простила их. День за днём, год за годом я прощала их и не желала им зла. Я перестала слышать простачков и перестала различать их иначе как размытое пятно лиц, потому что прощать их скопом было легче, чем как отдельных людей с вытаращенными глазами и разинутыми ртами.