У банки с собачьим печеньем на кухне мы с Герти выкупили прощение щедрой покаянной порцией галет, а Гарри, мягко насвистывая «The Big Noise from Winnetka», стоял у окна и терпеливо ждал, чтобы надеть на нашего пса поводок и вывести его на задний двор на последний ночной выход по нужде. Год или два назад он начал настаивать, что после заката эта обязанность должна принадлежать именно ему.

— Природа, — сказал он, — ночью становится иной, чем днём, как и люди, в чьих сердцах тайно живёт дикость.

Мы с Герти шутили, что он начитался слишком многих бульварных мужских приключенческих журналов — историй о мускулистых героях, которые, несомненно, сочиняли бледные, тощие юнцы, мечтавшие стать следующим Хемингуэем. Со временем мы поймём, что в Гарри с рождения сидело чувство ответственности перед невинными людьми, которые слабее него. Иногда трудно разглядеть героя в молодом человеке, которого ты знал ещё глуповатым мальчишкой. Когда же проявляется его зрелая натура, ты вдруг начинаешь гордиться им куда сильнее.

Гарри вывел Рафаэля наружу, в водоворот чудовищ и безобразий, а мы с Герти разошлись по своим комнатам. Переодевшись в ночную рубашку, почистив зубы и умывшись, я улеглась в постель — и снова встала, когда услышала, как Рафаэль скулит у двери в мои апартаменты. Мы забрались на кровать королевского размера с разных сторон и встретились посередине. Я не выключала лампу на прикроватном столике, потому что часть моего сознания всё ещё оставалась в «Паломаре» и не хотела уходить оттуда. Я уселась, опершись на гору подушек, а Рафаэль лёг рядом, положив голову мне на бедро.

Возможно, нет нужды пересказывать мои мысли той июньской ночью 1938 года, когда я сидела в постели, обложившись подушками, а рядом со мной тихо похрапывал пёс. Но весь тот вечер был золотым мгновением, и я не могу не задерживаться на нём. В детстве сильнее всего Иззи хотела увидеть весь мир — от полюса до полюса и ещё десять раз кругом; теперь же она стала молодой женщиной, чьим главным желанием было отточить свой талант и стать настолько хорошей певицей и пианисткой, насколько это вообще возможно. Её прежняя мечта не была настоящим устремлением; желание увидеть мир означало пассивную готовность, чтобы её возили с места на место и что-то показывали. Она превратилась в деятельную женщину с целями, требующими самоотдачи, упорного труда и смиренной самооценки. Это преображение приводило меня в восторг, потому что я слишком сильно любила её, чтобы смотреть, как она растрачивает жизнь, вечно путешествуя как туристка. К тому же и её голос, и её игра на рояле были чисты, без натужной сентиментальности и прочих дешёвых уловок; и всё то, как она держалась, было чарующим, но при этом светлым, здоровым.

Я достаточно хорошо осознавала себя, чтобы понимать: в глубине души мне хотелось верить, будто я хоть капельку причастна к тому, кем стала Иззи, и что таким вкладом я хотя бы отчасти искупила себя. Если за годы в этой семье я сколько-нибудь по-настоящему повлияла на то, чтобы Иззи стала той женщиной, которую я увидела в «Паломаре», тогда мои годы пошлого выставления напоказ на карнавале и в спикизи будут меньше весить на любых весах суда — того суда, что вершила я сама над собой, и того, который, быть может, однажды вынесет надо мной высшая сила.

Великое счастье часто вызывает бессонницу. Человеческий разум предпочитает купаться в радости, а не менять яркое бодрствующее мгновение на сон — и на всё то, что может принести сон вместо радости. Но в тот раз я всё же выдохнула себя в сон со вздохом глубокого удовлетворения. В первой, лучшей фазе сна я плыла в ночном небе над горной обсерваторией, где астрономы изучали звёзды и планеты. Как если бы воздух был для меня водой, я нырнула к двухсотдюймовой линзе телескопа. Пройдя сквозь этот огромный диск и не разбив его, я поняла, что это, должно быть, обсерватория Маунт-Паломар, и упала в кресло за столом на шесть человек. Высоко над танцполом парили Иззи и её рояль. Она играла и пела. Это была «For All We Know». Её голос и музыка рояля были неземными. Кроме меня, за столиками не сидел никто, и ни одна пара не танцевала. Я поднялась, прошла под аркой между двумя затейливыми мавританскими колоннами и крикнула вверх Иззи: «Куда все подевались?» Но вместо ответа она вместе с роялем поднялась ещё выше, ещё выше. У этого зала «Паломар» не было потолка. Голос Иззи и рояль постепенно затихли, пока она не вознеслась в звёзды и не скрылась из виду, после чего всё стало тихо, как в подвале морга. Я стояла в самом центре огромного танцпола. Поворачиваясь кругом в поисках хоть кого-нибудь, кто объяснил бы мне, почему все исчезли, я увидела, что ветхий фермерский дом перенесли сюда из самой середины Америки и поставили прямо на широком танцполе, без сарая, силосной башни и конюшни. В его окнах клубился бледный свет, и какая-то странная тень томно перетекала из комнаты в комнату. Я двинулась вперёд. Но меня остановил звук — шорох, будто десять тысяч мёртвых листьев поднял порыв осеннего ветра. За колоннами и арками обеденная терраса «Паломара» лежала почти в полной тьме, но я различала там барочные фигуры — высокие, худые, бледные, угловатые, — дрожащие и ломко переступающие между столиками. Они теснились в арках, чтобы разглядеть меня, и оказалось, что это чудовищные богомолы ростом с человека, с выпуклыми, полированно-чёрными глазами. Движение на краю зрения снова привлекло моё внимание к дому: перед ним стояла колыбель с младенцем, над которой возвышался богомол, сгибая свои мощные хищные передние лапы с зажимами для удержания добычи и работая жвалами, которыми собирался пожрать то, что схватит. Богомолы — тихие хищники, отпугивающие врагов змеиным шипением, но, когда это насекомое потянулось в колыбель за своим сочным ужином, все, кто теснился в арках, пронзительно заверещали от хищного возбуждения. Чья-то рука легла мне на плечо, и я резко обернулась. Надо мной, возвышаясь во весь рост, улыбался Капитан Фарнам и говорил: «Ты скучала по мне так же, как я по тебе?»

Я проснулась в холодном поту с ощущением, будто в комнату вошла сама Смерть. Я не закричала лишь потому, что уснула при включённой лампе и видела: всё осталось таким, каким и должно было быть. Некоторые психологи говорят, что чем наивнее твоя жизнь, тем страшнее будут твои сны; подсознание изо всех сил старается встряхнуть тебя и разбудить, напоминая правду о том, что мир предлагает бесчисленные гавани, где злые люди скрываются и строят козни. Можно было бы решить, что мой жизненный опыт столь скуден, что я наверняка наивна. Но наивность — это та доброта, которая рождается из полного незнания зла или даже из неспособности о нём помыслить, а в предмете этом я образована хорошо. Это был уже третий раз, когда мне снился тот фермерский дом, и первый повтор за более чем четыре года. Я восприняла это как знак ясновидения. С каждым разом картина становилась всё страшнее, а значит, то событие, которое я только что увидела — убийство младенца, — и было главным событием, причём оно приближалось, возможно, уже было близко. Я понятия не имела, чей ребёнок находился под угрозой. Больше всего меня в ту минуту тревожило, почему мой разум назначил роль Смерти богомолу, когда насекомых такого размера в природе не бывает; но я была уверена: объяснение станет очевидным, как только угроза жертве проявится воочию.

Рядом со мной Рафаэль спал, ничуть не потревоженный. Лапы у него дёргались, словно во сне он мчался по Елисейским полям, привлечённый запахом столь же таинственным, сколь и неодолимым. Время от времени хвост его раз двенадцать глухо ударял по матрасу. Я смотрела на него с завистью. Всё, что он успел узнать о зле, составляло лишь крошечную долю того, что знает о нём человечество.

Может быть, вы верите в полосы удачи. Многие умные люди верят, в том числе некоторые математики и многие представители других уважаемых профессий. Есть правдивые истории о картёжниках, которые, сев за блэкджек или встав у стола для крэпса, за шесть, восемь или десять часов выигрывали с таким высоким процентом, что срывали банк в Монте-Карло.