Двумя годами раньше, после десятка прослушиваний у калифорнийских оркестров, не давших ей работы, Иззи ещё сильнее возжаждала стать частью джазовой сцены. Она ведь была Фэрчайлд, а Фэрчайлдов отказ подстёгивал не меньше, чем успех вдохновлял. Хотя биг-бэндовый звук захватил всю страну, сердцем сцены оставалось Восточное побережье, где роскошных гостиниц, ночных клубов, танцзалов, курортов и подходящих площадок было больше, чем во всей остальной стране вместе взятой. Десятки оркестров не покидали этой плодородной территории, хотя лучшие гастролировали от побережья до побережья. Северо-Запад дал миру немало хороших музыкантов, но не был вспышечной точкой новых звуков, волновавших всю страну. Проштудировав музыкальные журналы, Иззи в восемнадцать лет собрала вещи и переехала в Сиэтл, где, как говорили, большинство местных оркестров избегали баллад, потому что не могли найти вокалисток уровня всенародных любимиц вроде Дорис Дэй, Джун Кристи или Хелен Форрест. Её взяли в оркестр из десяти музыкантов, у которого были постоянные ангажементы от Сиэтла до Спокана и дальше на юг, до Портленда. Четыре месяца спустя, когда оркестр Томми Дорси гастролировал в Сиэтле, на неё обратил внимание сам Томми. Вскоре она уже пела с Дорси, когда Эдит Райт брала выходной, а в другие вечера исполняла с ней один-два дуэта. Томми, «сентиментальный джентльмен свинга», умел создавать музыкой такие настроения, что его оркестр стал одним из лучших среди всех танцевальных оркестров и, безусловно, лучшим для баллад. Но Эдит имела своё имя на афишах — и заслуженно, — тогда как Изадора проходила лишь как «и также выступает», причём называли её только со сцены; возможности у неё были ограничены.
В тот вечер мы приехали в «Паломар», чтобы увидеть, не станет ли это для Иззи большим прорывом — или хотя бы началом медленного движения к большему. Это было и её первое выступление неподалёку от дома, и мы, все из «Брэма», решили явиться в полном составе, чтобы поддержать нашу девочку. Дома остался только Рафаэль, и мы бы взяли с собой и его, если бы сумели придумать, как замаскировать девяностофунтового пса под бабушку Иззи.
Оркестр Томми Дорси был великим, а оркестр Боба Кросби временами почти дотягивал до великого. Оркестр принадлежал самим музыкантам, а руководил им пианист Гил Бауэрс. Боб, брат Бинга, был обаятельным лидером и певцом. За предыдущий год у них сменился целый ряд девушек-вокалисток, но на эту гастроль Иззи подписали как единственную женщину-певицу.
Раньше в тот же день, между репетициями, мы поговорили с ней по телефону. Она была взволнована, но удивительно собрана. Голос её больше не принадлежал той девушке, что чуть больше года назад уехала из «Брэма» в Сиэтл. Разумеется, я её узнавала, и всё же она звучала не просто на год старше. Это был голос взрослой женщины. Услышав его, я заскучала по ней ещё мучительнее — не только потому, что она была далеко, но и потому, что меня не было рядом, пока одна Изадора превращалась в другую. Больше всего она радовалась тому, что стала сама себя обеспечивать. Родители по-прежнему присылали ей ежемесячное содержание, но, по фэрчайлдовской традиции, ей необходимо было самой встать на ноги, самой себе доказать свою состоятельность, а не кому-то другому.
Когда подали десерт, домашнее трио завершило своё выступление. Через несколько минут конферансье представил оркестр Боба Кросби. Занавес поднялся, и все четырнадцать музыкантов уже были готовы зажигать. Они начали с «The Big Noise from Winnetka» — одного из своих фирменных номеров. По меньшей мере две тысячи человек хлынули на танцпол, который, как уверяла администрация, мог вместить четыре тысячи пар. Ни музыка, ни танцоры не приводили меня в настоящий восторг — но тут я увидела Иззи и почувствовала, как заколотилось сердце. Рояль стоял слева от оркестра, с Гилом Бауэрсом за клавишами, а Иззи сидела справа от рояля, слева от Боба Кросби. Она выглядела красивой и утончённой — в ней всё ещё легко угадывалась молодая женщина, уехавшая из дома в Сиэтл, но от девочки, которая водила клуб Клайда Томбо в его полуночные вылазки, в ней осталось уже немного. Оркестр сыграл ещё три стремительных номера, и я не могла припомнить, когда в последний раз была в жизни так нетерпелива.
Потом Боб Кросби представил «нашу очаровательную Изадору Фэрчайлд, у которой голос из дыма и стали, а с клавишами она обращается так, что даже наш мистер Бауэрс, по его собственным словам, ей завидует». Она поднялась со стула. На ней было персиковое атласное платье, скроенное по косой, с открытой спиной и облегающей фигуру юбкой в пол, чуть расходившейся книзу. На ещё не слишком бурные аплодисменты она ответила изящно — на миг приложила правую руку к сердцу, — а затем скользнула на банкетку у рояля, приподняв расклёшенный низ платья, чтобы он не мешал трём педалям. Она дерзнула перейти от оркестровой аранжировки «Stompin’ at the Savoy», достаточно быстрой, чтобы подтолкнуть публику к джиттербагу, к «For All We Know» — одной из самых прекрасных баллад, какие когда-либо были написаны. Некоторые из тех, кто остался на танцполе или вышел на него для медленного танца, через восемь-десять тактов остановились и просто слушали, заворожённые. Затем Иззи и оркестр ловко провернули трюк: не дав публике времени на аплодисменты, они резко вырвались из «For All We Know» в по-настоящему скоростную версию «The Scat Song», и «Паломар» заходил ходуном.
Когда Иззи и оркестр взяли последнюю ноту, я сама не заметила, как вскочила на ноги и принялась хлопать друг о друга перчатками, растянувшись в улыбке до ушей. В нашем огороженном секторе поднялись все, но это была не только реакция семьи и друзей: по меньшей мере половина зала решила, что она заслужила овацию стоя. В своём восторге, пока Иззи кланялась, я повернулась к Герти, схватила её за плечи и воскликнула:
— Это моя сестра, моя сестра!
— Кажется, я её узнала! — сказала Герти. — Эта чокнутая старая стерва, может, до сих пор не умеет выговаривать «нефестерус», но поёт она, чёрт побери, так, что не подкопаешься.
Когда оркестр грянул бодрую «South Rampart Street Parade», к нам в общий объятный круг присоединился Гарри; мы сошлись головами, и он, перекрывая шум, сказал:
— Понимаете, что это значит? Год-два — и у нас троих вообще не останется собственных имён. Я стану «братом Изадоры Фэрчайлд», а вы — «сёстрами Изадоры Фэрчайлд», и единственный способ вернуть себе имена — совершить преступление века.
Позже, в ходе вечера, Изадора спела с Бобом Кросби два дуэта. Он был хорошим певцом, но всё-таки не Бингом. На второе отделение мы не остались и ушли, когда оркестр сделал перерыв. Служащим Брэмли-Холла дали завтрашний день для отдыха. Однако у Лоретты и Франклина с утра были назначены деловые встречи. Одним своим присутствием мистер Кэри Грант и мисс Кэтрин Хепбёрн немало поспособствовали тому, чтобы бесчисленные расисты убедились: шеф Луиджи Латтуада, должно быть, всё же не цветной. Они обменялись с ним телефонными номерами; он называл их Арчи и Кейт, а они его — Уиджи. Мы все выразили им благодарность, но больше всех — мы с Герти, особенно неотразимому мистеру Гранту, которого обняли с самой искренней нежностью.
В столь поздний час дорога на заказном автобусе от Вермонт-авеню до Брэмли-Холла заняла всего полчаса. Все в автобусе были так взбодрены, будто до полуночи оставались ещё долгие часы; иногда, если бы мы не говорили все разом, можно было бы и в самом деле так подумать.
Когда служащие, жившие вне поместья, разъехались по домам на своих машинах, когда Линетт ушла в свои апартаменты, а Луиджи — в свои, Рафаэль встретил шумное возвращение семьи скорбным взглядом осуждения. Лёжа в вестибюле на левом боку, обмякший так, будто умирал от одиночества, он даже не вилял хвостом, давая понять, какую ужасную бессердечность мы проявили, бросив его одного на целых пять часов. Мы с Герти опустились перед ним на колени и постепенно оживили его, восторженно восхваляя его красоту и преданность. Вскоре хвостовой моторчик включился, и он задышал не от усталости, а от счастья: его семья — его стая — нашла дорогу назад и положила конец его долгому, одинокому испытанию в дикой пустыне.
