— Чертенята, — сказала она, пока мы спускались по ступеням к подъездной дорожке.

— И гордимся этим, мэм.

Все в «Брэме» уже попрощались с ней раньше. У их «Форда» ждал только Джулиан. Он помог Виктории сесть на переднее сиденье и закрыл за ней дверь. Затем чуть поклонился мне.

— Мисс Аддиэл Фэрчайлд, это было одним из величайших удовольствий в моей жизни.

Я протянула ему руку.

— Мистер Симингтон, сэр, всё удовольствие было на моей стороне.

Он взял мою руку.

— Я не стал объяснять семье, что отныне именно вы — мажордом, который не даст этому месту развалиться. Я был уверен, что они и так это понимают.

Голос его дрогнул лишь тогда, когда он произнёс:

— Прощайте, дорогая, — и пожал мне руку ровно три раза.

Я смотрела, как Ford уменьшается вдали на обсаженной пальмами подъездной дороге, пока вдали грохотал гром и начинался дождь.

Был сочельник. Нам предстояло ехать в церковь под дождём. Прислуга ушла в отпуск. Шеф Латтуада оставил нам пиры на целую неделю. А в канун Нового года мы, вооружившись бенгальскими огнями, должны были рисовать на темноте яркие, но недолговечные узоры.

В третьем из четырёх голубых снов я бродила ночью по открытому лесу. Свет, при котором я находила дорогу, исходил от трёх сияющих сфер размером с хрустальный шар гадалки: одна плыла слева от меня, другая справа, а третья — впереди. Я искала кого-то, а может быть, нескольких людей, но ещё и некое место. Я не знала ни имён этих людей, ни того, как они выглядят, потому что ещё не встретила их. И тревожилась, что место, которое я ищу, существует для других, но не для меня.

Моё странствие во сне началось с ожидания чуда и счастливой удачи где-то впереди, но в долгих бесплодных блужданиях восторг сменился печальной тоской. Наконец я остановилась, когда мне дорогу пересёк волк и заговорил, как говорят животные в сказках и баснях. «Если ты найдёшь то, что ищешь, с чего ты взяла, что оно останется с тобой навсегда, если ничто другое в этом мире не остаётся?»

Я ответила: «Есть одна вещь, которая остаётся, и ты это знаешь. Не лги мне больше». После этого я всё шла и шла сквозь бескрайние колоннады деревьев, шла, пока не проснулась.

— из письма Алиды, 17 апреля 1927 года

Во внешнем мире три года после кризиса Герти были отмечены ложным обещанием скорого экономического подъёма и вполне реальной угрозой войны. Япония напала на Китай. В Мюнхене европейские союзники предали Чехословакию, пытаясь умиротворить Гитлера.

В меньшем мире «Брэма» Линетт Роллинс оказалась превосходной управляющей поместьем. Она наняла женщину по имени Леда Центнер на место Виктории Симингтон — главной экономки, — а также молодую женщину, Пегги Пауэлл, чтобы та заняла должность, с которой возвысили саму Линетт. И Леда, и Пегги вписались во вселенную Фэрчайлдов так, словно у них были те же привычки и причуды, что и у их собственных семей. За три года не случилось ничего по-настоящему драматического.

Новый, 1938 год продолжал течь днями такими же спокойными, как воды ручья с едва заметным уклоном. И всё же я всё чаще, без всякой понятной мне причины, предупреждала себя: будь настороже. К середине июня все дети уже отметили очередные дни рождения: Изадоре исполнилось двадцать, Герти — восемнадцать с лишним, Гарри — семнадцать. Два года назад я перестала быть их учительницей — не из-за их возраста, а потому, что все трое стали самоучками, и каждый был одержим предметом, в котором знал больше меня.

В последний понедельник июня вечером вся семья — за вычетом одного, — а также семеро служащих поместья и двое их мужей (Аллен, муж Хармони, и Томми, муж Пегги Пауэлл) сели в заказной автобус, чтобы отправиться из «Брэма» в Лос-Анджелес на ужин и особое развлечение. Владелец зала «Паломар» рекламировал его как «самый большой и самый знаменитый танцевальный зал на всём Западном побережье». Там были и ресторан, и бар, и ночной клуб, и танцзал, и концертный зал — всё сразу, с местами на десять тысяч человек. Можно было бы подумать, что ночной клуб напомнит мне о днях в спикизи и вызовет дурные воспоминания, но я, напротив, с нетерпением ждала встречи с легендарным «Паломаром».

Когда мы приехали, наш водитель подвёл автобус к тротуару прямо перед незаконно припаркованным лимузином Cadillac. Из лимузина вышли двое, чтобы встретить нас: Кэри Грант и Кэтрин Хепбёрн. В том году они уже снялись в двух хитах — «Воспитание крошки», вышедшем в феврале, и недавнем «Празднике». Они приехали, потому что дружили с Лореттой и Франклином; но была у них и более высокая цель.

В сумерках громадное здание в испано-колониальном стиле светилось так, будто было сделано из полупрозрачного алебастра, а на вершинах подсвеченных снизу минаретов горели сигнальные огни. Именно здесь в 1935 году оркестр Бенни Гудмена наконец пробил полосу неудач и невыразительных поп-аранжировок и заиграл по-настоящему свинг. Их месячный ангажемент продлили до двух месяцев, и с этого началось их восхождение.

У входа для важных гостей, в стороне от сотен людей, стоявших в очереди за билетами у касс, нас ждали двое внушительных мужчин в костюмах и галстуках — агенты службы Пинкертона, нанятые Франклином. У них были пропуска, предоставленные фэрчайлдовской компании застройщиком-владельцем этого места. Лучшие из людей Пинкертона, каждый не менее грозный на вид, чем бывший чемпион мира в тяжёлом весе Макс Шмелинг, провели нас в «Паломар». Короткое возражение служителей у дверей угасло под взглядами агентов в духе только попробуй — и под внезапным осознанием швейцаров, что мистер Грант и мисс Хепбёрн, уже тогда голливудские особы королевской крови, здесь вместе с нами.

Четыре столика на обсаженной пальмами террасе «Паломара» были отгорожены канатами, отделяя нашу компанию от остальных. У нас был прямой выход к танцполу, который казался размером с футбольное поле, хотя мы приехали сюда не танцевать. Прямо напротив нас, через весь зал, сцену ожидал биг-бэнд, а пока приветственную, но вовсе не горячую музыку играл местный трио. Мавританский декор сочетал в себе и ослепительность, и романтичность освещения. Две трети столиков уже были заняты. Звякали бокалы. Столовые приборы позванивали о фарфор. Смех молодых женщин переливался под арками между колоннами, обрамлявшими танцпол. Я столько лет прожила в некурящем «Брэме», что сигаретная дымка чувствовалась мне гораздо острее, чем тем, кто сам её создавал, но и в ней было что-то экзотическое, усиливавшее мавританское очарование зала.

Хотя я по-прежнему оставалась такой же маленькой, как всегда, я могла доказать, что мне уже двадцать пять, и потому, хоть и редко позволяла себе спиртное, заказала сухой мартини. Герти, которой было всего восемнадцать, умела использовать свою красоту и свою изуродованную руку, чтобы предупредить любые возражения официанта, когда заказала «Грассхоппер» — «и чтобы прыгал как следует». Гарри вполне устраивала Coca-Cola. Будь ему хоть восемьдесят, он всё равно удовольствовался бы колой. Его неослабевающий интерес к военной истории и истории вообще, казалось, наделил его такой степенностью, что даже когда через четыре года он достиг бы законного возраста, опьянение всё равно выглядело бы для него невозможным. Если бы официанты или администрация и стали к кому-нибудь придираться, то прежде всего к шефу Латтуаде: в то время в «Паломаре» строго соблюдали расовый ценз. Застройщик зала сохранял в нём долю собственности и был многим обязан Франклину и Лоретте, поэтому дал нам пропуска для важных гостей, хотя другие управленцы на такое не пошли бы, пока с нами наш Луиджи. Шеф без всякого шума остался бы дома, но не было ни единого шанса, что мы посмотрим выступление Изадоры без её любимого почётного дяди.