— Про Коннора я не знала. Я только увидела, что её что-то терзает и она это подавляет.

Миссис Симингтон кивнула так, будто я с ней согласилась.

— Ты и про мисс Блэкторн поняла, когда никто другой не понимал.

— Дети что-то сказали. Я сообразила, к чему это, что делает мисс Блэкторн. Вот и всё.

— А потом был Рафаэль.

Я промолчала.

— Ты принесла нам тот отравленный кусок мяса.

— Я боялась, что какой-то чужак хочет убить его, чтобы расчистить себе путь. Грабитель или что-то в этом роде. А потом, конечно, выяснилось, что это был приятель Коннора, Вилли Максвелл.

По голосу и манере она совсем не походила на допрашивающего. Сейчас — хотя раньше такого не бывало — она производила на меня впечатление печального, но всё ещё надеющегося искателя, чьему сердцу было нужно то, что разум отказывался ему дать.

— Адди, ты правда выбросила остальные куски отравленного мяса за стену поместья?

— Я не хотела отравить койотов… или кого-то ещё.

— Но ты выбросила мясо за стену?

— Наверное, надо было отнести его в дом и как следует избавиться, но сам его вид вызывал у меня отвращение и ярость.

Она задумчиво посмотрела на меня.

— Это не ответ. Это увертка. Значит, за стену ты его не выбрасывала.

Она дала мне возможность солгать — но я не смогла.

— Когда ты нашла мясо, был только тот единственный кусок, который ты принесла нам как улику, а не три.

Хотя я солгала, будто нашла всю отравленную приманку раньше, чем Рафаэль успел съесть хоть часть, никому моя ложь вреда не причинила, а нужна была лишь затем, чтобы сохранить в тайне мой новообретённый дар исцеления. И всё же от смущения у меня загорелись щёки.

— Первые два съел Рафаэль, — догадалась миссис Симингтон.

— Но тогда он бы отравился. Он бы умер.

— Должен был умереть, — согласилась она. — Как и милая Герти должна была умереть. Но Рафаэль не умер. И она тоже.

Я попыталась, но не сумела увести в сторону острие её вопросов.

— Очевидно, мэм, вы прочли как минимум не меньше романов Агаты Кристи, чем я.

— Я люблю тебя, Адди. Я не хочу навлечь на тебя беду. Всё, что ты мне скажешь, дальше не пойдёт. Я пришла только потому, что… потому что всю жизнь ждала хоть какого-то знака.

— Знака?

— Свидетельства. Доказательства. Повода поверить, что в мире есть нечто большее, чем то, что мы можем потрогать и увидеть. Может быть, этим доказательством и окажешься ты.

— Это не я.

— Рафаэль умер?

— Нет.

Взгляд миссис Симингтон был взглядом голодной нищенки, а лицо — воплощением духовной жажды, которое впору было помещать на плакаты, рекламирующие радиопередачи епископа Фултона Дж. Шина. Я никогда прежде не видела её такой. Я не могла притвориться тем, чем она хотела меня видеть. Но и не могла не уважать её желание найти смысл в ткани мира. Поэтому сказала правду — а уж что она из неё сделает, решать ей.

— Рафаэль не был мёртв, но он был тяжело болен и умирал.

— А ты… ты его?..

— Да. Я вернула его.

— Как?

— Не знаю. Я просто держала его на руках.

— Просто держала?

— И он перестал умирать.

— Такое бывало и раньше?

— Нет.

— Ты удивилась.

— Очень.

— И никому не сказала.

— Тогда — никому.

— До Герти…

— До Герти. Я боялась, что её у меня спасти не выйдет.

— Ты держала её так же, как Рафаэля.

— Да. Зараза перешла из её крови в мою.

— Но вот ты здесь.

— Не знаю ни как, ни почему.

— Потому что ты не от мира сего.

— Нет, я от мира сего. Я не на Марсе родилась.

— Я не это имела в виду.

— Знаю. Но я и не с неба послана.

— А кем же ещё ты можешь быть?

— Я урод, Виктория.

— Не говори так.

— Из ярмарочного балагана уродов.

— То, откуда мы родом, ещё не определяет, кто мы такие.

— Люди платили, чтобы посмотреть на чудовище — на меня.

Она прикусила губу и покачала головой.

— И никто никогда не требовал деньги обратно. Я была чудовищем ровно в той мере, в какой меня и обещали.

— Тише. Ты прекрасная девочка.

— А вы добрая. Я буду по вам скучать.

— Я говорю только правду. Ты прекрасна.

— Этим зрителям было меня жалко, и они меня боялись.

— Не может быть.

— От моего вида людям становилось дурно.

— Никогда в это не поверю.

— Меня объявляли как ужас с хорошеньким лицом.

— Ярмарочная чепуха.

— Вы годами стирали мне нижнее бельё.

— Оно не так уж отличается.

— Отличается. Просто вы не хотели об этом думать.

— Чудовища не воскрешают мёртвых.

— И я не воскрешала. Рафаэль и Герти не были мертвы.

— Воскрешать мёртвых, исцелять умирающих — одно и то же.

Я поднялась, подошла к ней и протянула правую руку в перчатке, сшитой на заказ, которую носила всегда. Она встала и взяла меня за руку. Я подвела её к окну, выходившему в сад.

По всей ширине неба ползли тучи, тёмные, как пепел, с прожилками сажи. Воздух застыл так неподвижно, что даже самые кружевные деревья с самыми нежными листьями не дрожали.

Хотя ответ я уже знала, всё же спросила:

— Почему вы так упорно хотите видеть во мне то, чем я не являюсь?

— Может быть, ты и есть то, чем, как тебе кажется, не являешься.

— Это не ответ. Это увертка.

Она улыбнулась, сознавая, что повторяет мои же недавние слова.

— Почему я так упорно настаиваю? Из-за моего упрямого сердца. Я не верю ни во что, пока мне не дадут доказательства, что вера оправданна. Я много лет была замужем за Джулианом, прежде чем смогла поверить, что он меня любит. Жизнь научила меня: требуй доказательств — или расплачивайся за слепую веру в кого угодно и во что угодно.

Её врождённое, почти непреклонное сомнение во всём огорчало меня, хотя я понимала: для мира, полного лжи, это вполне разумная реакция.

— Если бы я могла приказать тучам расступиться и сделать небо синим от края до края, я сделала бы это хотя бы ради того, чтобы навсегда изменить ваше упрямое сердце. Но я не могу, потому что я не какая-нибудь душа-гражданка Нового Иерусалима, сошедшая на землю со святой миссией, из которой к тому же вышел бы недурной сюжет для фильма Paramount. Я просто урод — и телесно, и в каком-то смысле душевно. Если вам больше нравится называть меня диковиной, невидалью, странной птицей — пожалуйста. Я не обижусь. Я уже научилась называть себя уродом без отчаяния. Отказаться от этого унизительного слова значило бы заодно отказаться и от талантов, и от даров, доставшихся мне вместе с моими телесными уродствами. Всё это часть моего удела от рождения. Вы понимаете?

— Я не понимаю. Почему ты должна была родиться с такими страшными тяготами, даже если способна их вынести? И почему мы с Джулианом не могли иметь детей в мире, где их так много?

Каждый человек — загадка. И только что мне достался угловой кусочек загадки по имени Виктория. Я отпустила её руку, чтобы обнять её.

— Когда вам наскучит пенсия, пожалуйста, приезжайте ко мне хоть на сколько захотите. Ко мне и к детям. Все будут так рады вас видеть. Пока существует «Брэм», вам здесь всегда место. И как гостье вам не придётся заправлять постель.

Сердце у неё, может, и было упрямым, но не жёстким. Она поцеловала меня в щёку. Заговорить не смогла. Мы молча прошли через дом. Войдя в холл, она наконец обрела голос.

— Будет благословением спать допоздна и больше никогда не сгонять вас, маленьких дикарей, к завтраку и в школу.

Открывая входную дверь, я сказала:

— А мы будем скучать по возможности доводить вас до такого состояния, когда вы начинаете брызгать словами.

— Это что же, признание? — сказала она. — Я всегда думала, что утренний хаос — просто следствие избытка юной энергии. Теперь мне понимать это так, что всё было расписано по сценарию?

— Мы часто засиживались далеко за полночь, планируя каждую мелочь. Точно рассчитывали, когда что-нибудь должно пролиться. Решали, в какой момент оставить дверь открытой, чтобы заманить белку на кухню. Выясняли, кто из нас пустит по полу кусок колбасы, чтобы Рафаэль сорвался в дикую погоню и устроил вам максимально возможный разнос всего распорядка.