Когда Франклину и Лоретте было едва за двадцать, они были мечтателями с весьма скромными средствами, но при этом обладали и видением, и честолюбием. Имея достаточно дисциплины, чтобы работать семь дней в неделю, они сумели занять своё место в новой отрасли с блестящим будущим — в синематографе. Это были дни немого кино. Мэри Пикфорд. Харолд Ллойд. Фатти Арбакл. Чарли Чаплин.

Хотя мне было семнадцать, когда Франклин и Лоретта меня нашли, я ни разу в жизни не видела кино. В их доме был просмотровый зал. Помимо полной библиотеки всех постановок их компании, «Фэрчайлд Юнайтед», у них имелись копии множества фильмов, снятых их друзьями, в том числе немало комедий. За первый месяц в Брэмли-Холле я смеялась больше, чем за все прежние годы, вместе взятые.

Так долго смех был моей лучшей защитой от желания поскорее покончить с этим миром, но в нём всегда примешивались либо горечь, либо острая злость. Теперь же я открыла для себя, что смех может быть выражением чистой радости.

Франклин и Лоретта были продюсерами. Он режиссировал. Она писала сценарии и сочиняла лаконичные, остроумные тексты для титров, которые вели зрителя по сюжету и передавали важнейшие реплики, ведь в те дни звук ещё нельзя было зафиксировать на плёнке.

Поначалу они достаточно мудро выбирали актёров, чья карьера застыла, не дотянув до настоящей славы, — их можно было нанять за умеренный гонорар, при том что одно только имя уже добавляло картине ценности. Звезда вестернов Бронко Билли Андерсон клонился к закату, тогда как Уильям С. Харт, когда-то и вправду бывший ковбоем на перегоне скота, покорял зрителей своей весомостью.

Со временем, продолжая снимать собственные фильмы, они вкладывали часть прибыли в совместное финансирование проектов со студиями, которые тогда только поднимались и которым предстояло однажды стать многомиллиардными компаниями. В 1923 году одним из крупнейших хитов на тот момент был фильм Paramount «Крытый фургон», и они владели долей в нём. Самой яркой новой звездой того года оказалась красивая немецкая овчарка по имени Рин Тин Тин. Франклин и Лоретта, любившие собак, имели особую причину любить Ринни. Их деньги помогали финансировать вестерны Тома Микса и многое другое.

5 сентября 1930 года, ещё не познакомившись со своими освободителями, я не питала надежды вырваться из жестокостей и унижений, столь же неотъемлемых в моей жизни, как воздух и вода. Я не сдалась отчаянию, но смирилась с жизнью, полной дурного обращения, одиночества и заточения.

В ту пятницу Франклин и Лоретта отправились в столь необходимый им отпуск, оставив детей на попечение няни. Уехали они недалеко — всего лишь вниз по побережью, в Сан-Диего, чтобы остановиться в прославленном отеле «Дель Коронадо» и насладиться Маленькой Италией, Ист-Виллиджем и кварталом Гасламп.

Неудивительно, что они соединяли удовольствие с делами, ибо предаваться исключительно первому так и не научились.

Сухой закон действовал уже десять лет. Бутлегеры процветали и быстро дали метастазы, превратившись в организованные банды, которые затем стали бедствием для всей страны. Укрепление банд и связанная с этим коррупция политиков казались им многообещающим материалом для фильма.

В те сухие дни квартал Гасламп, хотя и славился прекрасной викторианской архитектурой, был не менее известен своими борделями и лёгкой доступностью дьявольского рома. Одни спикизи были тусклыми и грязными местами, где принимали ставки на спорт и играли в карты. Другие — стильными ужин-клубами, работавшими под покровительством мэрии.

«Блю Муд» был самым элегантным из подобных заведений в квартале Гасламп. Он разместился в бывшей швейной фабрике на глухой боковой улице. Ни вывески, ни стоянки, способной привлечь внимание к этому месту, не было; посетители оставляли машины у бордюров на соседних улицах либо приезжали и уезжали на такси к этому источнику запретных возлияний.

Окна заложили кирпичом, а стены попытались звукоизолировать. И всё же приглушённую музыку было слышно за квартал, потому что в «Блю Муд» играл оркестр из девяти музыкантов, аккомпанировавший некоторым сценическим номерам и исполнявший танцевальную музыку.

Время от времени кто-нибудь из Союза трезвости или Антисалунной лиги подавал жалобу властям. Им отвечали, что швейная фабрика переоборудована в студию звукозаписи и помещение для репетиций больших оркестров — совершенно законное предприятие.

Если же сомневающиеся не удовлетворялись этим объяснением, они могли обнаружить, что в их дома больше не подаются вода и электричество. Это неизменно оказывалось ошибкой в счетах, и, к величайшему сожалению, проходило две недели, а то и больше, прежде чем недоразумение удавалось исправить. Судьба с впечатляющей изобретательностью вмешивалась в жизни жалобщиков, насылая на них всевозможные бедствия, пока те сами не убеждали себя, что старая швейная фабрика и впрямь была переоборудована в студию звукозаписи.

В субботу, 6 сентября, на вторую ночь своего пребывания в Сан-Диего, Франклин и Лоретта отправились в «Блю Муд» ради стейка, превосходного вина и сбора материала. За минувшее десятилетие это был не первый спикизи, который они посетили. Однако в высших кругах «Блю Муд» пользовался особой славой благодаря своему изяществу, тонкой кухне и фривольной эстрадной программе, а значит, именно здесь два кинематографиста с наибольшей вероятностью могли найти яркий материал для будущего фильма.

Метрдотель щеголял в смокинге, а каждый официант был в чёрных брюках и белой сорочке. Музыканты оркестра, превосходные исполнители, были одеты одинаково: чёрные брюки, светло-голубые спортивные пиджаки и чёрные галстуки. Там выступал комик, строивший номер на скабрёзностях. Там были две роскошные хористки, блиставшие в костюмах из блёсток и перьев; они делили сцену с балагуром и служили ему подыгрышем, и обе были с обнажённой грудью.

Франклин и Лоретта были людьми светскими. Ни похабный комик, ни полуголые красавицы их не шокировали. Но к чему-то вроде меня они готовы не были — как и к тому унижению, которому меня там подвергали, — как и к смеху и аплодисментам, которыми прочие двести богато одетых посетителей встречали каждое оскорбление, какое мне приходилось терпеть.

Лоретта кипела от ярости, но голос у неё был ледяной. Чтобы подчеркнуть свои слова, она раз за разом тыкала Капитану в грудь указательным пальцем.

— Никто не имеет права покупать другого человека. У вас нет — ни у кого нет — права заставлять ребёнка проходить через такую пытку, как этот ваш мерзкий, так называемый сценический номер, терпеть это хотя бы раз, не говоря уже о том, чтобы снова и снова.

Обычное капитаново бахвальство и напор сдулись, как проколотая шина. Он отступал от Лоретты, пока не упёрся в стену.

— У меня есть бумаги. Бумаги, подписанные её матерью. Бумаги об удочерении, утверждённые судом. — Он выпрямился, изображая праведное негодование. — Если вы сейчас же не уберётесь отсюда, я вызову полицию.

— Вызовете? — сказала Лоретта. — Мне теперь называть вас «ваше королевское высочество»? Или «ваше величество»? Ну что ж, давайте, вызывайте полицию. Вы думаете, они ворвутся в спикизи, учитывая, то за то, чтобы делать вид, будто его не существует, им и платят? А если и ворвутся, то после облавы руководство заведения просто переломает вам ноги или, может, пустит пулю в голову?

До сих пор Капитан смотрел на мир как на планету простачков — жертв, которых только и надо, что водить за нос. Эта пара, вторгшаяся в его владения, не была ни деревенщиной, ни доверчивыми светскими ротозеями. Их нельзя было запугать угрозами, подавить напыщенным видом или завалить лавиной слов. Капитан вдруг понял, что обычные его финты и широкие жесты тут не сработают. Привычное высокое мнение о себе потекло, как сценический грим под слишком жаркими лампами, и наружу проступило что-то от мальчишки, которым он когда-то был. Круглое лицо налилось обиженной злобой, и впервые на моей памяти он заблестел от пота. В глазах стояли и ярость, и растерянность, и страх. Так выглядит трудный ребёнок, когда сам себя заводит до истерики. Нижняя губа у него задрожала. Он сжал правую руку в кулак.