В пятницу, 5 сентября, в мой первый вечер на сцене «Блю Муд» я пережила долгое, саднящее унижение, мучительнее любых побоев. На протяжении всего этого испытания Капитан ни разу не встал на мою защиту. Восторг публики распалял его, потому что, по его мнению, это гарантировало контракт с тем же синдикатом на следующий год и уже по куда более высокой цене.

Хотя иногда мне хотелось, чтобы эта жизнь уже кончилась, я никогда не думала о самоубийстве. Благодаря книгам, особенно написанным чудесным мистером Диккенсом, я верила: этот мир сотворён и полон глубокого смысла. Я продолжала верить, что у каждого из нас есть своё предназначение и что, если мы его исполним, то поднимемся даже с самого дна столь же верно, как ночной туман поднимается с озера в утреннем солнце. Но после двух моих выходов на сцену «Блю Муд», когда пятница стала субботой и я лежала в постели у себя в комнате, я всё же некоторое время размышляла о том, как можно было бы убить себя безболезненным способом.

Должно было пройти ещё шесть лет, прежде чем мистер Ф. Скотт Фицджеральд напишет: В настоящей тёмной ночи души всегда три часа утра. Когда в 1936 году я прочла эти слова, меня ярким воспоминанием перенесло в тот мотельный номер в Сан-Диего.

Задолго до «Блю Муд» я прочла «Великого Гэтсби». Роман показался мне слишком едким на мой вкус, но с Гэтсби я себя соотносила. Возможно, он был тёмной личностью, даже бутлегером, однако мне была понятна его жажда быть принятым в более высокий общественный слой, чем тот, в котором он родился, жажда считаться респектабельным.

В настоящей тёмной ночи души, там, где я оказалась в три часа ночи в Сан-Диего, я думала о злополучном Джее Гэтсби. Беда его заключалась в том, что он пытался поднять себя неверным подъёмником — копя богатство и перенимая повадки и моду тех, кто мнил себя выше него. Он не верил, что этот мир сотворён и полон глубокого смысла, или что у него есть предназначение выше его собственных нужд и желаний, стоит ему лишь его отыскать. Если бы он в это верил, то понял бы: единственная возможность подняться самим — это поднимать других.

Хотя я была биологической диковиной, уродцем, всю свою жизнь я ждала возможности поднимать других и тем самым подниматься вместе с ними. В ту мрачную калифорнийскую ночь я ещё не могла знать, что моё предназначение вскоре будет поставлено передо мной и что труд его исполнения станет делом всей жизни.

В «Блю Муд» два полумесяца столиков спускались уступами к маленькому танцполу перед сценой. Каждый стол был накрыт белой скатертью. Перед каждым местом стояла синяя подстановочная тарелка, лежали приборы в стиле ар-деко и коротконогие стаканы, которые наполняли ледяной водой, как только гости рассаживались по местам. Освещение было романтическим, но не тусклым.

В меню было всё — от пасты болоньезе до лобстера, — и еда продавалась ниже себестоимости. Те, кто плотно ужинал, обычно могли выпить больше, чем те, кто приходил только пить, а заведение это существовало затем, чтобы сколачивать деньги на алкоголе. Одна порция ржаного виски стоила доллар. Сухой закон сделал спиртное доходнее наркотиков. Здесь подавали не то шестидесятидневное подвальное vin ordinaire, какое предлагали в заведениях попроще, а хорошие выдержанные вина. Если вам хотелось именно этого, лучше было приходить с толстым бумажником.

Как и в ревущие двадцатые, публика являлась разодетой: мужчины — в костюмах и галстуках, женщины — на высоких каблуках и в самых нарядных платьях. Вскоре «Блю Муд» уже гудел разговорами и смехом. От Lucky Strikes и Pall Malls ленточки дыма распускались в общую дымку.

С обвала фондового рынка, получившего название «чёрный вторник», прошёл всего год, безработица росла, банки начинали рушиться, Великая депрессия уже шла полным ходом. И всё же в Соединённых Штатах Америки, как и во всех странах на протяжении истории, независимо от формы правления, во времена экономических бедствий одни процветают, пока многие страдают. «Блю Муд» обслуживал тех, кто пострадал мало или не пострадал вовсе.

Как и во всех подобных заведениях классом повыше, вечер делился на две посадки: первая — с пяти до девяти, вторая — с девяти и до двух ночи.

Две посадки означали два представления.

На приподнятом островке слева от сцены размещался оркестр из девяти музыкантов. Первый час во время ужина играл один пианист, затем целый час полный состав исполнял лёгкую танцевальную музыку. Эстрадная программа обычно длилась час пятнадцать минут, включая два пятнадцатиминутных разогревочных номера.

Мы с Капитаном всегда выходили вторым номером, хотя слово «номер» было чересчур благородным для той чепухи и пошлятины, которой он торговал. Будь я всего лишь трёхглазой девочкой, нас бы никуда не ангажировали. И наоборот: не будь я привлекательной выше шеи, будь моя голова столь же поразительной, как всё остальное тело, многие зрители, возможно, ушли бы с отвращением, в ужасе бросились бы к выходу или, по крайней мере, расстались бы с ужином, который только что съели. Именно эта двойственность, это противоречие между лицом и телом делало меня существом, притягивавшим взгляд, дешёвой звёздочкой бутлегерского культурного дна.

Рабочий сцены выкатывал меня в круг прожектора в том, что выглядело как поставленный стоймя саркофаг мумифицированного фараона, доставленный с нашего предыдущего ангажемента в Лос-Анджелесе. Закрытый ящик был резным и расписанным затейливым египетским узором, хотя что Египет имел общего со мной, с Капитаном или вообще с чем-либо в нашем номере, никто никогда не объяснял. Капитан считал, что это заинтригует публику, создаст ощущение экзотики и тайны ещё до моего появления.

Публике он говорил о русалках, кентаврах и Горгонах, хотя я не была похожа ни на одно из этих наполовину человеческих, наполовину звериных и целиком мифологических существ. Он рассказывал, будто отважные миссионеры наткнулись на меня в бразильских джунглях, хотя в Бразилии я никогда не бывала и ни одного миссионера в жизни не встречала. Тридцатью двумя годами ранее мистер Герберт Уэллс опубликовал «Войну миров», и на протяжении первых двух десятилетий нового века его книга вдохновляла бесчисленные истории о встречах с пришельцами — и на Земле, и на далёких планетах. Капитан хотел сыграть на общественном интересе к научной фантастике, дразня зал возможностью того, что я — не дитя этого мира.

Когда по сигналу я открывала крышку египетского саркофага и выходила на сцену, публика отвечала дружным вздохом. Одни вскрикивали от ужаса. Другие вставали со своих мест не от страха, а чтобы получше рассмотреть то, что предстало перед ними. Меня всегда озадачивало, почему посетители ужин-клубов реагировали куда возбуждённее и тревожнее, чем простачки у моего закутка в Музее диковин. Возможно, дело было в том, что ярмарочный зазывала заранее настраивал ротозеев ждать наряду с чудом ещё и щепотку ужаса, да и сам карнавал был местом, где уродства куда естественнее, чем в спикизи для верхушки общества.

Если кто-то из посетителей думал, что я, хоть и выгляжу почти голой, на самом деле просто хитроумно одета, это заблуждение быстро рассеивалось. Во-первых, ночной клуб на двести человек — пространство камерное, куда более камерное, чем обычный кинотеатр. Кроме того, желающих из публики приглашали на сцену, чтобы они подошли ближе и потрогали меня.

Сначала моей обязанностью было терпеть их разглядывание и шарящие руки. Можно было бы предположить, что из тех, кто по приглашению Капитана выходил на сцену, самыми грубыми окажутся наихудшие из сидевших в зале, — и это было бы верно. В основном это были мужчины, но когда женщины гладили и ощупывали меня, они обычно куда меньше уважали неприкосновенность моего тела, чем их спутники-мужчины. Капитан настаивал, чтобы я улыбалась им, пока они меня трогают, но до такой любезности я не снисходила.

Однако я всё же прощала их за ледяное равнодушие к моим чувствам, за грубость и похабные замечания. В «Блю Муд» они приходили, чтобы опьянеть, и к началу программы этого состояния уже достигали. Более того, они успевали опуститься на ещё более низкий уровень умственной деградации. Трезвыми они, быть может, были бы лучшими людьми. Даже святые на долгом пути к канонизации порой сходят с праведной дороги.