— А когда будете ужинать вы? — спросила я.

— Уж точно не так рано. К счастью, нам не нужно являться по вызовам, как нашим работодателям. Мы с Джулианом уберём со стола, ополоснём посуду и сложим её для Анны Мэй, чтобы она утром вымыла всё как следует. А потом поужинаем на кухне вместе с шефом Луиджи.

— Подозреваю, мистер Латтуада — приятный собеседник за ужином, — сказала я.

— Ваше подозрение вполне обоснованно. Он редкий человек и редкий друг.

— «Брэм» — удивительный дом. Огромный. Как хорошо, что у вас есть такие расторопные помощницы, как Линетт, Хармони и Анна Мэй. Анна Мэй, кажется, очень серьёзно относится к своей работе. Должно быть, она большая труженица.

Миссис Симингтон покосилась на меня, укладывая последний нож для масла к последней хлебной тарелке.

Я слишком выдала себя. Анна Мэй показалась мне встревоженной и, быть может, погружённой в мысли о каких-то неприятностях в её жизни за пределами Брэмли-Холла. Признаю, моё суждение основывалось лишь на интуиции, которая вдобавок подсказывала мне, что её беда каким-то образом может стать и моей.

В карнавале гадалка мадам Зена какое-то время проявляла ко мне интерес. Её поведение было слишком странным, чтобы назвать его дружбой. Она с необычайной настойчивостью добивалась моего общества, пытаясь наставлять меня в таких вещах, как гадание по ладони и хрустальному шару, к которым я не испытывала ни малейшего интереса. Не сумев разгадать её побуждений и намерений, я почувствовала тревогу и прекратила это знакомство так вежливо, как только умела. Иногда я думаю, что, возможно, Зена и не была той шарлатанкой, какой казалась, и что часть силы, на которую она претендовала, могла передаться и мне.

— Все они хорошие девушки, — сказала миссис Симингтон. — Анна Мэй пережила трудную полосу, но уже выходит из неё. Если она показалась вам немного холодной, со временем оттает. Не принимайте это на свой счёт. Она чудесный человек.

— Мне понятны трудные полосы, — заверила я её, — когда они порой идут одна за другой, так что начинаешь думать, будто им никогда не будет конца. Очень любезно с вашей стороны — поделиться со мной даже столь малым. Больше мне знать не нужно. Даже этого, пожалуй, не нужно было.

Она встретила мой взгляд с испытующей прямотой.

— По-моему, вы проницательная девушка, Алида. Проницательная, вдумчивая и добрая. Я рада, что вы теперь в «Брэме», и нисколько не сомневаюсь: от вашего присутствия это место станет только лучше.

Никакое переживание в моей жизни не было ближе к совершенству, чем мой первый ужин в «Брэме». Еда была восхитительной, беседа — оживлённой. Осенние сумерки за окнами окрасили мир в пурпур, и от блюда к блюду свечной свет казался всё волшебнее. Завоевав право сидеть рядом со мной, Гарри проявил достаточно великодушия, чтобы показать сёстрам язык лишь однажды, когда подали закуску, и ещё раз, когда нам принесли основное блюдо. Рафаэль, желанный здесь не меньше, чем в любом другом уголке дома, лежал в углу и с интересом наблюдал за нами; он, несомненно, не одобрял правила, по которому ему ни в коем случае не полагалось получать еду со стола, однако оставался послушен и полон надежд. Поскольку я прочла так много английских романов, я знала, какой вилкой для чего пользоваться, и нисколько не удивилась, когда салат подали после основного блюда, перед десертом.

Перед тем как удалиться в свои апартаменты, я зашла в библиотеку и взяла экземпляр «Барчестерских башен» Энтони Троллопа. День был таким долгим и утомительным, так насыщен событиями, что казалось, будто вторник вобрал в себя и всю среду. Подготовившись ко сну и надев свою чудесную новую ночную рубашку, я поняла, что мне больше хочется видеть сны, чем читать. Когда я выключила лампу на прикроватном столике, то повернула голову к окнам и увидела за бледным силуэтом балюстрады лишь небо, полное звёзд, словно огромный дом отвязался от Земли и безмятежно плыл в бескрайности вселенной.

Мне приснился Брэмли-Холл, хотя мой разум переставил местами его многочисленные комнаты, изменил некоторые детали убранства, сделал большой дом ещё больше и заменил повсюду электрический свет свечами. Я искала кого-то, кого не могла назвать по имени, но особняк казался покинутым. Жуткую тишину нарушало только цок-цок-цок собачьих когтей по каменным полам да мягкий перестук лап по персидскому ковру. Куда бы я ни смотрела, Рафаэля нигде не было, однако я чувствовала его в тенях и каким-то образом знала, что мы вместе ищем в «Брэме» одного и того же человека — не кого-то из семьи, а того, кому там не место. В какой-то момент мне приснилось, будто я проснулась, — это уже бывало в моих прежних снах, — и увидела, что кто-то стоит у моей постели и смотрит на меня сверху вниз, пока я лежу в бледном свете взошедшей луны. Голосом, густым от сна, я пробормотала:

— Ты здесь?

Она прошептала:

— Нет, — и отвернулась во тьму.

— Кто? — пробормотала я, но уже знала, потому что даже по одному этому слову узнала голос Анны Мэй.

Она, конечно же, была лишь порождением моего дремлющего разума. Она не могла находиться там: по ночам она не работала в доме и жила за пределами поместья. Из сна о том, что я проснулась, я снова соскользнула в похожее на ярмарочный павильон искажённое пространство «Брэма», где продолжала искать кого-то в пульсирующем свете свечей, а невидимый Рафаэль всё время был где-то рядом.

Среда, четверг и пятница, как и вторник, выдались солнечными днями обживания на новом месте. Я знакомилась с поместьем и с готовностью использовала любую возможность пообщаться с семьёй и с прислугой. Если уж это должен был быть мой мир, я хотела узнать его из конца в конец, сверху донизу, понять каждую тонкость его устройства.

Самый интересный — и в известной мере тревожащий — разговор за это время случился в четверг, когда я около часа составляла компанию Хармони, пока она шагала по моим комнатам, словно длинноногий рыжеволосый веснушчатый аист. Среди прочего, ей было поручено ежедневно убирать мои комнаты и приводить их в порядок. Дважды я поутру сама заправляла кровать перед тем, как идти завтракать. Теперь она мягко, но твёрдо дала понять, что я не должна избавлять её ни от одной обязанности, которая принадлежит ей.

— Детям родители велят самим заправлять постель, но не взрослым. Сейчас трудное время, Алида, даже здесь, в этом золотом штате молока и мёда. Пять миллионов уже лишились работы, и скоро лишатся другие. Лоретта и Франклин щедры больше, чем это вообще разумно. Такой чудесной службы мне больше нигде не найти. Можешь сама класть бельё в корзину, если уж так надо, но всё остальное оставь мне.

Я объяснила, что вовсе не хотела ставить её заработок под угрозу, что заправляла постель потому, что мне это нравилось. До «Брэма» у меня никогда не было собственной кровати — только бугристый матрас на полу, одна простыня и одно одеяло.

— Ну, чтоб меня шваброй пришибло! — воскликнула она. — Это правда, девочка?

Я не имела ни малейшего понятия, при чём тут швабра, но заверила её, что ничего не выдумываю. В сущности, это не было большим лишением, если не считать тех случаев, когда появлялись крысы.

— Я знавала крыс обоих видов — двуногих и четвероногих, — но ни с теми, ни с другими мне спать не приходилось. Должно быть, у тебя история — прямо восхождение из самых низов, раз уж ты теперь здесь, в «Брэме».

Она уловила любопытство в собственном голосе и тут же сказала:

— Не слушай меня. Должно быть, в девяти других жизнях я была кошкой, и во мне до сих пор течёт кошачья кровь. Твоё прошлое принадлежит тебе, и у меня нет на него никакого права. Нам это объяснили самым искренним образом, и я отношусь к этому серьёзно. Пять миллионов без работы. Ты ведь понимаешь?

— Прекрасно, — ответила я. — Да и вообще мне не хочется заново всё это переживать. Говорят, прошлое никогда по-настоящему не уходит, но я собираюсь доказать, что это не так. Меня интересует только то, что будет дальше, а не то, что было тогда. Я просто не могу поверить в своё счастье, Хармони. Ты веришь, что всем управляет Бог и Он всё обращает к лучшему? Я — да. Но при этом кажется, будто так много зависит от слепой удачи. От того, что Лоретта и Франклин оказались именно там и именно в ту ночь, где были, и что у них нашлись и средства, и желание сделать для меня то, что они сделали. Мистер Эйнштейн говорит, что Бог не играет в кости со вселенной, и уж он-то, наверное, знает, что говорит.