Я так и взвилась из кресла. Видение было столь отчётливым, что я почти ожидала обнаружить нежеланных гостей. Но я была одна. Должно быть, на минуту задремала. Маленький дневной кошмар. Не более.

Из двух окон открывался вид на задние сады, занимавшие, вероятно, две трети владения, а между ними была французская дверь. Я вышла на балкон и стала слушать, как поют птицы в перечных деревьях. Мне были видны фонтаны и извилистые дорожки, статуи и маленький павильон, а дальше — бунгало в конце поместья. В карнавале я всегда жила на уровне земли. Когда мы с Капитаном путешествовали и останавливались в мотелях, он снимал нам номера на первом этаже, даже если у здания был второй, словно считал разумным всегда иметь возможность быстро уйти. И вот, стоя там, я вдруг ощутила нечто странное. Когда за спиной у меня была лишь стена, вокруг — тёплый солнечный свет, а между мной и известняковой террасой в двадцати футах внизу — только пустой воздух, я чувствовала покой, будто принадлежала этому месту больше, чем любому другому в «Брэме». Если бы я взобралась на балюстраду и шагнула в пустоту, оказалась бы я наконец в своей стихии? Это была не просто мысль, но и порыв. Я, разумеется, не помышляла о самоубийстве, которое есть поступок гнуснейший, эгоистичный и кощунственный. Нет, мне казалось, что, если бы я лучше понимала саму себя, я могла бы шагнуть вперёд — к свободе, превосходящей самые заветные мои мечты. Как я вас предупреждала, ощущение это было странное, и оно быстро прошло.

Чтобы должным образом рассадить детей и потому, что Лоретта и Франклин часто ложились рано, чтобы успевать к вызовам на студию, ужинали здесь в половине шестого. Освежившись к пяти часам, я увидела возможность познакомиться с поваром, мистером Луиджи Латтуадой, который к тому времени наверняка уже хлопотал на кухне. От моих комнат до чёрной лестницы было всего несколько шагов. Едва я открыла дверь на лестницу, чтобы спуститься, как навстречу мне поднялась такая волна чудесных запахов, что у меня потекли слюнки. Мы поздно завтракали в отеле «Беверли-Хиллз», но день выдался настолько хлопотным, что пообедать мы не успели. По этой вертикальной шахте доносился звон посуды, и я поспешила вниз — знакомиться с волшебником, способным творить подобные ароматы.

Сочетание имени Луиджи и фамилии Латтуада навело меня на мысль, что повар окажется таким же итальянцем, как Энрико Карузо или даже Этторе Боярди, возможно самым знаменитым итальянцем в Америке с тех пор, как почти три года назад он выпустил свои невероятно популярные макароны в банках под брендом Chef Boyardee. Однако над дымящимися кастрюлями и шипящими сковородами распоряжался высокий широкоплечий господин, красивый, как сам мистер Дюк Эллингтон, композитор и руководитель оркестра, чья музыка звучала по радио и чью фотографию я видела в журнале. Я извинилась за вторжение и объяснила, что ищу мистера Латтуаду, о чьей кухне слышала столько хорошего. Он сказал:

— Как бы неправдоподобно это ни звучало, я и есть тот самый многохвальный Латтуада, прежде живший в Милане и Генуе. А вы, должно быть, принцесса Алида, о которой тоже слышишь одно только хорошее.

— О, я вовсе не принцесса, а всего лишь простолюдинка, каким-то образом свалившаяся через каминную трубу прямо в рай. Если вы не возражаете, что я спрошу: откуда у вас такой акцент? Вы совсем не звучите как итальянец.

— У меня британский акцент, потому что моя дорогая мать — уроженка Ямайки, получившая образование в Лондоне, где она и встретила моего отца, итальянца. — Пока мистер Латтуада говорил, он ни на миг не останавливался: следил, чтобы не убежала ни одна кастрюля, заглядывал в окошко духовки, доставал бутылку сливок из холодильника Frigidaire. — Они перебрались в Италию, открыли ресторан и создали меня. Я вырос, разговаривая по-английски с материнским акцентом, по-итальянски — с отцовским, и на очень плохом французском.

— Мне это ужасно интересно, — сказала я. — Все эти далёкие места, которых мне никогда не увидеть. Много ли в Италии таких, как вы?

— Поваров? О, поваров много. Очень, очень много. Если же вы имеете в виду итальянцев с британским акцентом — не так уж много.

Я покраснела.

— Это было невежливо с моей стороны. Простите. Я не хотела. Моим манерам я училась сама, и, как очевидно, учительницей была не самой лучшей.

— А-а, вы хотели спросить, много ли в Милане и Генуе негров. Что ж, не столько, чтобы это вдохновляло всадников в белых простынях поджигать кресты.

— Ку-клукс-клан, — сказала я. — Я читала о них. Это ужасные люди.

Помешивая что-то большой деревянной ложкой, он сказал:

— Они из худших, но, как вам ещё предстоит узнать, этот мир предлагает нам целое разнообразие худших людей, и у каждой такой группы — свои одержимости.

— Я знала некоторых из них. Одного — особенно близко. Он ценил собственную жизнь, но ничью больше.

Мистер Латтуада перестал мешать и посмотрел на меня с выражением, в котором, возможно, были и сочувствие, и удивление.

— Мне жаль это слышать.

— Он был, полагаю, тем, кого мистер Фрейд назвал бы психопатом, хотя я подозреваю, что вся эта психология лишь самую малость полезнее советов, которые дают карты таро.

Он отложил ложку, убавил под кастрюлей газ и сказал:

— Если уж мне позволено быть столь же невежливым, как вы только что были, — сколько вам лет, дитя?

— Вы забавный, мистер Латтуада. Я говорю это в самом лучшем смысле. То есть вы забавный, если именно таким и намерены быть. Если же нет, то прошу прощения. Мне семнадцать.

— И правда, чувство юмора у меня есть. Я разоблачён и больше не могу притворяться угрюмым и безрадостным, как знакомые мне французские повара. Я думал, вам от силы тринадцать, но, послушав вас, понял свою ошибку.

— Я мелковата для своего возраста. Вряд ли я когда-нибудь стану выше. С моей точки зрения, вы громадный, но не страшный.

— А вы ждали, что я окажусь страшным?

— Такая возможность существовала. Но главным образом я ожидала, что вы будете похожи на Chef Boyardee — с маленькими усиками и в высоком белом колпаке.

— Я пробовал носить усы, но выглядел нелепо. А свой высокий белый колпак я оставил в Генуе. А теперь лучше улепётывайте, не то я так отвлекусь, что сожгу ваш ужин.

— Мне было очень приятно с вами познакомиться.

— И мне тоже. На моей кухне вам всегда рады.

Сервировочная отделяла его владения от столовой. Подойдя к двери, я оглянулась на него — он смотрел мне вслед. Я сказала:

— «Брэм» похож на Новый Иерусалим, правда ведь?

— И впрямь похож.

— А в Новом Иерусалиме ведь не было бы даже одного человека из худшей породы, верно?

Несколько секунд он молчал. Потом сказал:

— Нет, не должно бы. Если когда-нибудь учуете такого, зайдите ко мне и скажите, от кого исходит этот запах.

Я тоже немного помолчала, прежде чем ответить:

— Это не вы. А может, и вообще никто. Я не стану притворяться, будто моему носу всегда можно доверять.

Когда я прошла через просторную сервировочную в столовую, миссис Симингтон накрывала стол к семейному ужину. Три служанки, работавшие под её началом, уже ушли на сегодня. Когда я спросила, не помочь ли, она показала мне, как складывать льняные салфетки, чтобы они выглядели не менее изящно, чем фарфор и серебро.

— Франклин сидит в западном конце стола, Лоретта — в восточном. Простите, если вам покажется странным, что домоправительница называет их по имени, но они сами на этом настаивают. Теперь, когда у нас четверо детей, двое будут сидеть с северной стороны, двое — с южной.

— А мне где сидеть? — спросила я, складывая салфетки.

— На южной стороне, ближе всего к Лоретте. Загвоздка в том, как решить, кто сядет рядом с вами, не вызвав всеобщего смятения среди сорванцов. Каждый из них уже по отдельности подходил ко мне и настаивал, чтобы именно он стал вашим соседом за столом.

— Правда? И почему это должно быть для них так важно?

— Вы новенькая, а новенькие всегда загадочны и экзотичны. К тому же, как я понимаю, вы произвели на них в классной комнате сильное впечатление — и на нашего дорогого Рафаэля тоже. Позвольте посоветовать вам первой прийти к столу и стать за своим стулом, крепко держась за него, чтобы избежать ожидаемых столкновений. Они, несомненно, ворвутся в комнату, пылая соперничеством, и стул рядом с вашим займёт самый решительный. Если Лоретта и Франклин захотят вмешаться, пусть сами и рискуют, но не вы и не я.