Когда мы сидели за кухонным столом перед пустыми блюдцами и вылизанными ложками, я понимала, что должна немедленно пойти к Лоретте и Франклину со всем, что услышала. Однако, поступив так, я рисковала бы оттолкнуть от себя товарищей по клубу Клайда Томбо — на время, а то и навсегда. Из своего обширного чтения романов я отлично знала, что даже счастливые дети живут в состоянии тихого бунта против мира взрослых и что среди тех, кого они допускают в своё тайное общество, превыше всего ценят верность. Изадора, Гертруда и Гарри приняли меня с поразительной щедростью, но потребовались бы недели, а то и месяцы, чтобы нити, связывавшие нас, стянулись в такой тугой узел, который уже невозможно развязать. Я скорее отказалась бы от мороженого, от пирога, от книг — даже от книг, даже навсегда и навеки, — чем лишилась бы той благодати дружбы и причастности, которую обрела с этими тремя светлыми душами. Я любила их мать и отца, но своих братьев и сестёр любила не меньше. Более того, возможно, я любила их даже сильнее, потому что узнавала в них собственную уязвимость и знала их страхи; в мире, которым правят сильные, общая слабость рождает особое, скрепляющее сочувствие. В будущие годы, учитывая, насколько заняты Лоретта и Франклин, мне предстояло проводить больше времени с их детьми, чем с ними самими. Я сказала себе: если неизвестный мучитель хотел причинить им вред, он уже сделал бы это. Я сказала себе: мой опыт зла позволит мне заметить опасность прежде, чем случится беда, и тогда я пойду к Лоретте и Франклину. Я сказала себе: тем временем я сама разгадаю эту тайну, и тогда любой существующий риск исчезнет. Я знала, что веду себя эгоистично, но не верила, что поступаю безрассудно. Я прислушаюсь к совету Хармони. Я буду радоваться жизни, но останусь настороже. Всё будет хорошо, если я останусь настороже.

Немного позже, уже одна в своих апартаментах, я закончила чистить зубы. Поставила зубную щётку обратно в керамический стаканчик возле раковины и подняла взгляд — но не увидела себя в зеркальной дверце аптечного шкафчика. Словно сквозь окно, я увидела Капитана в твидовом костюме-тройке и господина-альбиноса в безупречно сшитом сером костюме и светло-серой федоре. Они стояли на тускло освещённой стоянке рядом с кабриолетом-родстером Chrysler, а по асфальту низко стлалась тонкая волна ночного тумана. Капитан сказал:

— Я, должно быть, спятил — платить сыщику такие деньги за час.

Бледный детектив ответил, что стоит вдвое больше того, что берёт, и к завтрашнему времени наконец добудет то, что нужно.

— Он ищет нас, — сказала я, и мои слова стёрли это видение с зеркала почти так же, как ладонь стирает плёнку осевшего пара с оконного стекла. Я не дремала. Это видение нельзя было списать на дневной кошмар. Я не знала, что со мной происходит. Оставалось лишь надеяться, что это больше никогда не повторится.

Пока мы по мере сил сами создаём себе удачу, другие люди тоже создают её для нас — и хорошую, и плохую. Иногда удача валится к нам, как костяшки домино, принося одну догадку за другой, и то, что мы тщились понять, становится яснее, чем нам когда-либо казалось возможным. В ту ночь после персикового мороженого я спала крепко, но мне снились мёртвые мыши, мёртвые птицы, мёртвые крольчата. Это был не кошмар, потому что каждое создание возвращалось к жизни. Птицы вылетали из туфель; мыши выскакивали из-под подушек; кролики уносились прочь и скрывались в надёжном укрытии густой зелени. Когда я поздно проснулась в субботу утром, мне показалось, что моё подсознание, пока я спала, велело мне быть настороже и ждать озарений, которые помогут разгадать тайны, поставившие детей в тупик.

В начале дня, под ярким солнцем, пока Гарри и Гертруда играли в бадминтон на площадке за павильоном, мы с Изадорой сидели на краю фонтана и наслаждались прохладой, которую приносил ветерок от дугообразных струй, бивших из каменных дельфинов. Вода переливалась из одной гранитной чаши в другую, и на край одной из них села попить птица.

— Вон та, — сказала моя спутница, — точь-в-точь как птица, которую Герти нашла в туфле, и как та, которую мы нашли в заднем холле, когда гонялись за призраком Рудольфа Валентино. Конечно, Валентино умер не здесь, не в «Брэме». Он вообще никогда здесь не бывал. Но раз уж, насколько нам известно, здесь ещё никто не умирал, приходится довольствоваться духами, которые являются к нам из других мест.

Позже, когда Изадора ушла в дом на урок игры на фортепиано, а Гарри с Гертрудой отправились к себе приводить себя в порядок перед ужином после бадминтона, я задержалась в садах полюбоваться последними розами сезона. Мистер Райнхардт, садовник, подстригал невысокую изгородь, окружавшую розарий. Мы разговорились о цветах, и тут на каменную дорожку опустилась птица, похожая на ту, что я видела у фонтана. Несколько мокриц свернулись в плотные комочки, пытаясь избежать участи быть съеденными. Пока птица клевала их, мистер Райнхардт ответил на мой вопрос о ней.

— О, fräulein, этот красавец — пурпурная ласточка. Пора перелёта. Он тут проездом, ein klein Zigeuner, маленький цыган. Больших стай таких птиц у нас не бывает ни в одно время года, но летом несколько семейств возвращаются в «Брэм» и остаются до поздней осени.

Он указал на два больших скворечника на высоких шестах в северо-западном углу владения.

— Ласточки. Всего по две унции весом, а всё же выгоняют из тех квартирок птиц покрупнее. Крепкие малышки.

Я пожелала ему хорошего выходного, потому что по воскресеньям он не работал, и уже было повернулась уйти, когда мне пришёл в голову ещё один вопрос.

— Если вся усадьба обнесена стеной, у нас тут всё же бывают кролики?

— Kaninchen! — Он нахмурился, а за проволочными очками глаза его сузились. — Проникают через ворота и едят мои цветы. Не розы. Не бегонии. Но многое другое. Когда я ловлю одного, я выставляю его за пределы владения.

Он замахал руками, будто отгоняя невидимого зверька.

— Weggehen, weggehen! Я не могу их убивать. Они слишком милые. Я выставляю их за пределы владения. Danken Gott, у нас был только один заяц. У зайца ноги куда длиннее, чем у кролика. Поймать его — плёвое дело. А от Рафаэля никакой помощи. Он отказывается гоняться за зайчиком. Просто сидит, смотрит на него и виляет хвостом. А когда тот единственный заяц в первый раз прыгнул футов на десять, наш грозный пёс убежал и спрятался от него.

При слове «пёс» птица взлетела, оставив половину мокриц несъеденными, словно понимала значение слова, но не знала о кроткой натуре Рафаэля.

Предположив, что первое экзотическое слово, которым воспользовался садовник, и означало по-немецки кролик, я спросила:

— А бывало, чтобы Kaninchen приносила выводок, пока находилась внутри стены?

— Один раз! В начале прошлой весны. У крольчихи может быть четыре выводка в год. В этом было семеро малышей. Какой урон они могли нанести моим цветам, травам и экзотическим злакам. Какое опустошение!

— И что с ними стало, с малышами?

Он опустил садовые ножницы и вытащил из кармана хаки клетчатый носовой платок. По выражению его лица я решила, что он сейчас заплачет, но он лишь высморкался.

— Малыши рождаются без шерсти. Выглядят как маленькие Meerschweinchen. Морские свинки. Мать оставляет их в неглубокой норке. Прикрывает травой, чтобы спрятать детёнышей, а каждый вечер возвращается их кормить. За десять дней они удваиваются в размере. Обрастают шерстью. Через месяц уже могут выходить из норы и сами добывать еду.

Он убрал клетчатый платок и вынул из другого кармана простой. Снял очки и принялся протирать их.

— Месяц! Такие крошечные они были. Такие беззащитные. Как я мог ждать целый месяц? Я всё думал — ястребы, совы и крысы. Dreckige Ratten! Набивают брюхо крольчатами. Я не мог спать. Я перенёс их вместе с матерью к себе в контору.