— Аддиэл, я не хочу туда идти.

— Пойдёшь. Пошли. Пошли.

Вместе мы поспешили через стоянку. Низкое зимнее небо было сплошь белым от горизонта до горизонта, слепым, как глаз какого-нибудь безжалостного каменного бога, которому в последний раз поклонялись пять тысяч лет назад. С тех пор, как мы выехали из Брэмли-Холла, стало ещё холоднее.

Когда мы вошли в больничный вестибюль, Линетт взяла мою руку в перчатке и крепко держала её, пока мы узнавали у женщины за справочным столом номер палаты Герти. Она не отпускала мою руку всю дорогу до третьего этажа и разжала пальцы только тогда, когда мы вышли из лифта. Я думала, сейчас она остановится. Но она не отстала от меня и пошла рядом по главному коридору, читая номера палат.

Из палаты 332 вышел Франклин — с лицом таким страшным, словно он заглянул в Бездну, а Бездна заглянула в него. Кажется, он не сразу нас узнал. Голос его был измучен, точно он ненавидел не только слова, которые произносил, но и самого себя за то, что их произносит.

— Ничего нельзя сделать. Всё кончено.

Герти не любила просить о помощи. Когда она была ещё малышкой и училась одеваться сама, ей не хотелось, чтобы ей показывали, какой башмачок левый, а какой правый. Из утра в утро она возилась с обувью, пока не поняла, как лёгкий изгиб башмака соответствует изгибу ступни. Когда дело касалось таких загадочных предметов, как вилки, или такой сложной одежды, как куртки на молнии, она хотела, чтобы ей показали всего три раза, а часто и двух хватало, — а потом оставили разбираться самой, хоть на дни, хоть на недели. Благодаря этой настойчивой самодостаточности она гораздо быстрее сестры и брата справилась со всеми трудностями раннего детства. Ещё не выйдя из дошкольного возраста, она уже презирала рёвы-коровы. Если она слегка порезалась, то сама промывала ранку, мазала йодом и заклеивала пластырем. Если позже кто-нибудь из родителей замечал повязку, Герти объясняла, почему не стала их звать:

— Это даже не бо-бо. Так, пустячок.

Она высоко ценила самостоятельность и физическую стойкость — качества, которые почти всегда помогают прожить жизнь лучше и счастливее. Но иногда верх берут невезение, беда и трагедия.

Во вторник после обеда Герти слегла с тем, что поначалу показалось обычной простудой. Она ушла к себе, надела пижаму и забралась в постель, прихватив целую стопку журналов. Температуры у неё ещё не было. Мать поставила у кровати в ведёрко со льдом большой графин апельсинового сока, а на тумбочку — коробку салфеток Kleenex. На случай, если у Герти разболится горло, Лоретта положила в ящик тумбочки пакетик медово-лимонных леденцов. Ей хотелось посидеть с дочерью, но Герти сказала:

— Это дурацкая простуда от глупого вируса. Я умнее любого вируса. В два счёта с ним разделаюсь. У тебя работа, мама. Вы с папой должны обеспечивать нас бриллиантами и мехами.

Когда Лоретта сухо заметила, что у Герти нет ни бриллиантов, ни мехов, девочка ответила:

— Но если бы я захотела, однажды они у меня были бы. Я бы папу уговорила. Когда не можешь получить то, чего хочешь, начинаешь хотеть этого ещё сильнее. Вот тогда и начинаются большие неприятности.

Лоретта заверила её, что Франклин с той же вероятностью купит ей бриллианты и меха, с какой купил бы слона. Если ей нужны бриллианты и меха, придётся либо очень усердно трудиться, либо выйти замуж за мужа, настолько глупого, чтобы её баловать.

— Без проблем, — заявила Герти. — Если однажды вы увидите женщину в белой горностаевой шубе, в горностаевой шапочке и с пятьюдесятью фунтами бриллиантов, которая выгуливает слона, сразу поймёте, кто это.

Ухудшение шло медленно. К ужину аппетит у Герти ещё сохранялся, но ей захотелось только куриного супа с лапшой, а потом мороженого. Шеф Латтуада принёс суп, а через полчаса — домашнее шоколадно-вишнёвое мороженое. Когда Лоретта и Франклин пришли пожелать ей спокойной ночи, Герти уже спала. Чтобы не будить её ради градусника, Лоретта просто приложила ладонь ко лбу дочери. Если Герти и была хоть чуточку теплее обычного, этого было недостаточно, чтобы назвать состояние жаром. Позже выяснилось, что ночью она проснулась из-за носового кровотечения — неприятности, случавшейся с ней два-три раза в год. Она встала, ушла к себе в ванную и заткнула левую ноздрю, откуда шла кровь, комочком медицинской ваты. Скорее всего, потом она ещё некоторое время сидела в постели, наклонив голову вперёд, а затем снова легла спать. Вата остановила кровь, но одновременно не давала выделениям выходить через левую ноздрю — до тех пор, пока Герти не вынула её перед лёгким завтраком в постели в девять утра следующего дня. Градусник показал всего на один градус больше нормы — не о чем было тревожиться, хотя тогда никто ещё не мог знать, что события минувшей ночи почти наверняка предопределили смертельный кризис.

По мере того как день тянулся дальше, у Герти то появлялась, то отпускала головная боль, слезились глаза, была заложенность, от которой она не могла толком избавиться, не рискуя снова вызвать носовое кровотечение, её знобило, она слегка ослабела — словом, ничто не указывало на болезнь страшнее обычной простуды. К обеду аппетит у неё стал лучше, чем за завтраком, но к вечеру снова ухудшился: у неё разболелось горло. Ей давали аспирин, он снимал головную боль, и она много пила. Перед сном отец помог ей легче погрузиться в сновидения, добавив в чашку молока порцию скотча. Лоретта дважды заходила к ней до полуночи, но девочка, похоже, спала спокойно.

Ухудшение шло медленно — а потом стремительно. Герти боролась не с обычным простудным вирусом. У неё была инфекция пазух, вызванная штаммом стафилококковых бактерий. Повреждённый сосуд в носу был маленьким, но именно через него бактерии получили доступ к кровотоку. Стафилококк способен вырабатывать токсины, приводящие к септицемии, то есть, попросту говоря, к заражению крови. Когда в четверг утром, незадолго до шести, Лоретта заглянула к дочери, та обливалась потом и одновременно дрожала от озноба. Температура поднялась до сорока. Сердце колотилось. Она хватала воздух ртом. Сознание у неё путалось, и сил встать с постели уже не было. К тому времени, как скорая доставила её в больницу, температура дошла до 40 и 6, а давление упало до восьмидесяти на пятьдесят. Врачи ввели ей внутривенно жидкость, чтобы удерживать давление хотя бы на уровне девяноста на шестьдесят, внутривенно дали пенициллин и другие антибиотики для борьбы с инфекцией и кислород, чтобы поднять уровень кислорода в крови. Срочная задача состояла в том, чтобы не дать септицемии перейти в септический шок, который более чем в шестидесяти процентах случаев приводит к смерти, а у выживших иногда оставляет тяжёлые последствия. Уже в течение часа после поступления Герти в больницу выяснилось, что она и без того находится в септическом шоке. Когда приехали мы с Линетт, несмотря на всё агрессивное лечение, температура у девочки поднялась до 41 и 1. Давление, хотя его и пытались поддерживать, большей частью упрямо держалось на восьмидесяти на пятьдесят, а временами падало до семидесяти с чем-то на сорок с чем-то. Возможно, уже началось распространённое свертывание крови, а отказ почек был, вероятно, не за горами.

Франклин всегда казался человеком, способным справиться с любой бедой, какая бы ни встретилась у него на пути. Ни трудность, ни разочарование, ни неудача, ни угроза не могли нарушить его спокойной натуры или надолго затмить тот оптимизм, который был частью его существа не меньше, чем любовь к кинематографу. Но Франклин, стоявший перед нами с Линетт, был не тем Франклином, которого я знала. Он побледнел до сероватой мертвенности. Лицо его, прежде такое приятное, словно изменило самую свою внутреннюю основу. Ужас и горе лишили его красоты. Он выглядел измученным, неуверенным, потерянным до такой степени, что уже никак не тянул на главного героя ни одной кинокартины, а ведь прежде вполне мог бы им быть. Пока наша Герти была жива, пусть даже жизненно важные органы у неё один за другим отказывали, надежда оставалась. Я несла эту надежду в себе, как мистический свет в таинственном сосуде, — не понимая её, но не сомневаясь в её силе. И всё же я не была уверена, что сумею пробиться сквозь отчаяние Франклина, убедить его в том, что можно сделать, и быстро добиться его содействия. Я попросила Линетт остаться с ним, а сама вошла в палату 332 — двухместную, но занятую только одной пациенткой.