— «Спящую девочку перенесли в красивое место у реки, подальше от макового поля, чтобы она больше не дышала ядом цветов, и там осторожно уложили на мягкую траву и стали ждать, когда свежий ветер разбудит её».

Как и следовало ожидать, мои спутники уставились на меня так, будто я поставила под сомнение собственное здравомыслие, причём Линетт хмурилась ещё более озадаченно и встревоженно, чем остальные двое. Их тревога рассеялась не потому, что я улыбнулась и сказала:

— Конец восьмой главы, — а потому, что их внимание привлёк успех нашей попытки: на первой кровати Герти села и проговорила:

— Эй, это что я тут вся запутана? Где я? В больнице? Если это должно быть смешно, то смешно оно примерно как Эбботт и Костелло по радио, только без Костелло.

Врачи не хотели признавать, что их диагноз мог оказаться настолько ошибочным. Они не могли поверить, что ребёнок, который, казалось, был так тяжело болен, мог столь внезапно вернуться к доброму здоровью. И всё же Герти стояла теперь перед ними, уже не в больничной сорочке, а снова в своей пижаме, с нормальными жизненными показателями, прежняя жизнерадостная Герти. Её родители, я и Линетт изо всех сил старались погасить любое подозрение, которое могло зародиться после выздоровления девочки. Мы изображали недоумение, даже празднуя то, что произошло. Мы требовали объяснений, хотя врачи твердили, что объяснить ничего не могут. Мы вслух тревожились, не вернётся ли септический шок, раз уж его вот так исцелили. Врачи объясняли, что септический шок попросту не может пройти так быстро, как, по-видимому, прошёл у Герти, но уж если прошёл, то не возвращается, как временно прерванный приступ чихания. Мы коверкали названия болезней и вообще изображали из себя медицинских невежд — именно такими они и хотели нас считать. Когда их изумление выздоровлением Герти стало уступать место раздражению из-за наших глупых вопросов, Лоретта ещё сильнее отвлекла их от размышлений о нашей роли во всей этой истории, заявив, что верит в чудеса и что это, вне всякого сомнения, чудо. Она спросила врачей, верят ли в чудеса они. Те ответили, что нет, а медсёстры сказали, что да, и это врачей раздосадовало. К тому времени, как Франклин оплатил счёт, врачам уже не терпелось оставить весь этот эпизод позади. Они были благодарны, что никто не заговорил о судебном иске из-за ошибочного диагноза.

Хотя произошедшее приводило Герти в недоумение, она была в восторге от того, что домой её повезёт подруга Линетт. В DeSoto она ещё никогда не ездила. А чтобы можно было перекусить на ходу, Линетт держала в машине пакет кукурузных чипсов Frito — лакомства, которое совсем недавно появилось в продаже и которое шеф Латтуада ещё не успел включить в запасы «Брэма».

Я ехала в Cadillac вместе с Лореттой и Франклином, чтобы мы могли решить, как быть с открывшейся правдой о моём даре. Мы быстро сошлись на том, что никакого открытия не будет.

— Если дети узнают, что я умею, мы уже не сможем жить по-прежнему. Мы уже никогда не будем друг для друга такими же — равными, растущими вместе. Я не хочу этого лишиться. Мне это слишком дорого.

Изумление Франклина сказывалось на его вождении. Несколько раз, заметив, что машина уже наполовину ушла на обочину, он возвращал её на шоссе, одёргивая себя: «Тише, тише, тише» или «Смотри, осторожней». Потом взглянул в зеркало заднего вида, где отражалось моё лицо.

— Ты знала это ещё с того дня, когда были Рафаэль и отравленное мясо?

— Я подозревала. Почти была уверена. Но наверняка знать не могла.

— Слишком уж это было тяжело, да? — догадалась Лоретта. — Слишком тяжело вынести. Будь это со мной, для меня было бы так же.

— Да, мэм. Я не… я не могу ходить по воде. Я всего лишь то, что я есть, — просто человеческая диковина. Никто не должен думать, будто я нечто большее. Если бы я сама так подумала, я бы погубила собственную душу.

Главной тревогой Лоретты была тревога матери, хорошо знающей детские повадки.

— Если наши сорванцы будут считать тебя чудотворицей, они станут беспечными. Если какая-нибудь безрассудная выходка покажется им забавной, с чего бы не рискнуть сломанной рукой, если её можно исцелить одним прикосновением?

Я согласилась.

— То, что, возможно, я иногда могу помочь исцелить больного, ещё не значит, что я способна вернуть зрение повреждённому глазу или приставить на место отсечённую ступню. Я уверена, что не могу. Я уверена, что мёртвые остаются мёртвыми. Даже если бы я могла призвать кого-то обратно с того берега, вернулся бы это он? Или нечто иное. Я бы не посмела.

С милю или больше мы ехали молча.

Потом Лоретта сказала:

— Персоналу поместья говорить нельзя. Линетт надо будет насчёт этого предупредить.

— Ей можно доверять, — сказала я. — Я уверена, что можно. Она поймёт, что моя жизнь будет разрушена, если меня начнут искать десятки тысяч людей, желая изменить участь, какую болезнь уготовила им. Как я смогла бы им отказать? Но каковы были бы непредвиденные последствия, если бы я возложила руки на тысячи? Что, если я спасу убийцу — и он потом продолжит убивать?

Это молчание было тяжелее предыдущего, как бывает, когда воздух густеет перед грозой.

— Мы обязаны тебе всем, — сказал Франклин, и голос его дрогнул.

— Это я обязана вам всем, — возразила я. — Вы мне ничем не обязаны. То, что случилось, было не моим делом. Не совсем. Исцеление совершилось через меня силой, которой я не понимаю.

Никто не был благодарнее за случившееся — и не чувствовал себя перед этим более смирённым, — чем я. Я любила их и их детей сильнее, чем могла выразить словами. Мир без Герти был бы не тем миром, с которым я смогла бы примириться.

Лоретта сказала, что позже днём нам с ней надо бы посидеть вместе и поговорить о многом важном. Я согласилась, потому что ещё ни один день в моей жизни не поднимал столько серьёзных вопросов, требующих обсуждения, — и это ещё до полудня. В четыре часа она должна была прийти ко мне в апартаменты.

Я не завтракала. Но даже если бы до обеда оставалось не два часа, а он уже стоял на пороге, я всё равно не села бы за тарелку с самыми восхитительными творениями шефа Латтуады. Меня одолела усталость, не похожая ни на что, испытанное мною прежде. Разум мой оставался ясным. Но изнеможение было не только в мышцах, сухожилиях и костях. Я чувствовала себя так, будто меня выскоблили изнутри или какая-то жизненно важная субстанция частично ушла из меня, и теперь надо было дать этому резервуару вновь наполниться, прежде чем я снова стану собой. В гостиной моих апартаментов я устроилась в кресле. На ламповом столике рядом ждала книга — «Взгляни на дом свой, ангел». Но в тот момент история, которую я проживала сама, интересовала меня сильнее любой книги.

Я вспомнила, как болезнь Герти вышла из неё и прошла через меня, из-за чего у меня помутилось зрение, прежде чем я потеряла сознание. Я была не совсем уж той медицинской невеждой, какой притворялась, когда пыталась морочить голову больничному персоналу. Я знала, что тот мой коллапс был вазовагальным приступом. Когда кровяное давление падает слишком низко, мозг не получает достаточно кислорода, чтобы поддерживать все регулируемые им функции, и потому устраивает как бы частичное отключение, чтобы системы работали хотя бы вполсилы, пока давление не поднимется. С Рафаэлем мне казалось, будто я открыла дверь и выпустила его болезнь наружу. Но теперь, с Герти, я поняла: я приняла её болезнь из неё в себя. Она не прошла через меня мгновенно; какое-то недолгое время, может быть минуту, я сама страдала от септического шока, моя кровь была отравлена стафилококковыми токсинами, столь же сильными, как те, что едва не убили Герти. Каким-то способом, о котором я даже не подозревала сознательно, я изгнала из себя бактерии и токсины, оправившись от самого краткого случая септического шока в истории. И вместе с этим пониманием пришло откровение, истинность которого я знала наверняка: каждый раз, когда я спасаю кого-то от смерти, моя собственная жизнь укорачивается — на недели, или месяцы, или годы. Таков замысел некой власти, которую я не могу назвать, по закону, который я не смогу оспорить ни в каком суде, ради цели столь же таинственной, как и причина, по которой я родилась такой, какова я есть. Я дорожила жизнью и людьми, которые делали мою жизнь осмысленной, но смерти я не боялась. Я давно знала: всякий дар, которым действительно стоит обладать, имеет свою цену. Эта цена не бремя; именно цена — не в деньгах, а в жертве, и показывает нам, что следует ценить превыше всего. Герти была жива. Жива.