В белой больничной рубашке под белой простынёй Герти была не менее белой, чем её постельное бельё: глаза закрыты, неподвижность почти мёртвая. При виде её сердце моё сбилось с ритма, подгоняя каждый неполный удар преждевременным началом следующего, так что я чувствовала, как в груди колотятся тяжёлые перебои экстрасистолического ритма. С одной стороны кровати дежурила медсестра. С другой, крепко вцепившись в поручень, стояла Лоретта, не отрывая глаз от дочери, и губы её шевелились, будто она беззвучно читала молитву. Я подошла к ней и сжала её левую руку, судорожно стискивавшую металлический борт. Она не могла заговорить, но её глаза были такими омутами страдания, что никаких слов не требовалось, чтобы понять её боль и страх.
Я заговорила тихо, решив, что медсестре сейчас не до подслушивания.
— Это важно. Я не сказала вам тогда, когда всё случилось. Не хотела показаться ещё большим уродцем. Вилли Максвелл не просто попытался отравить Рафаэля. Он сумел. Я нашла собаку почти мёртвой. Я обняла его. Держала на руках и… вы сами видели. Не знаю, почему и как у меня это получилось, но получилось. «Дороти жила среди великих прерий Канзаса с дядей Генри, который был фермером, и тётей Эм, женой фермера». Так начинается книга. А заканчивается вот так.
Быстро процитировав последние пятьдесят одно слово двадцать четвёртой главы «Удивительного Волшебника из Страны Оз», я сказала:
— Если хотите, я могу повторить вам каждое слово. Вы знаете, что могу. И не только это. Если уж так — то почему не Рафаэль? А если Рафаэль, то почему не Герти?
Лоретта была сценаристкой, прекрасной рассказчицей. Она верила в мир возможностей. Невинную героиню можно было отправить в тюрьму за убийство любовника — и там она оказывалась в одной камере с настоящей убийцей. Та же героиня могла выиграть в лотерею по билету, который порыв ветра внезапно прилепил ей к лицу. Или выяснить, что уличный Санта, звенящий колокольчиком ради пожертвований, и вправду самый настоящий и просто проводит маленькое расследование: хорошо ты себя вёл или плохо. Но при всём том, что она знала о моей странной одарённости, на кону стояло слишком многое, чтобы она сразу поверила: реальная жизнь способна быть такой же причудливой, как любая выдуманная история.
— Милая, если с Рафаэлем всё так и было, может, это случилось один-единственный раз. Может, это вообще только для собак. А если ты попробуешь с Герти — и не сможешь?
Я понимала её тревогу. Когда надежда уже умерла, решиться надеяться снова — лишь затем, чтобы снова потерпеть крушение, — значит сделать утрату вдвойне мучительной.
— Мама, — прошептала я, впервые назвав её этим священным словом, впервые в жизни назвав так хоть кого-нибудь. — Мама, давай попробуем. Давай сделаем это вместе.
После того как она заглянула мне в глаза, после того как я выдержала её взгляд с большей уверенностью, чем на самом деле чувствовала, она поцеловала меня в лоб.
— Если это окажется не как с Рафаэлем, твоей вины в этом не будет. Никогда твоей вины.
И тогда она сразу поняла, что нужно делать. Медсестры — Терезы — не должно было быть рядом, а Франклин должен был войти. Если бы существовало ещё какое-нибудь лечение, которое стоило попробовать, или если бы Герти хоть как-то отвечала на нынешнюю терапию, Тереза, возможно, не захотела бы оставлять девочку одну в столь критическом состоянии. Но когда Лоретта попросила оставить семью наедине ради молитвы, Тереза отнеслась к этому с сочувствием. Она сказала, что её можно вызвать кнопкой звонка, вышла из палаты и послала Франклина к нам.
Я назвала его отцом и попросила довериться мне. Хотя он выглядел настолько же растерянным, насколько убитым горем, он сказал, что, конечно, доверяет.
— Здесь должна быть и Линетт, — сказала я им. — Она обязательно должна быть здесь. Не только потому, что станет управляющей поместьем или что-то в этом роде. Она давно живёт с горем после смерти Либби. Ничто не снимет этого груза. Но, может быть, только может быть, после этого ей станет чуть-чуть легче его нести. Она очень любит Герти. Я уверена, ей можно доверить тайну. Она знает, что важно, а что нет, — а доверие важно.
Мы вчетвером собрались вокруг кровати. Я опустила боковой поручень, чтобы лучше дотянуться до сестры. Забраться на постель и лечь рядом с ней было бы неудобно, к тому же я не смогла бы прижать её к себе, не потревожив капельницу, кислородную трубку и провод от кардиомонитора. Ничто не говорило о том, что я непременно должна обнять её так же, как тогда Рафаэля. Достаточно было положить одну руку на её руку, а другую — ей на голову. Может быть, такого прикосновения хватит. Когда недуг Рафаэля вышел из него и прошёл через меня, моя телесная реакция была такова, что, останься я тогда на ногах, я бы упала. Я попросила Франклина встать у меня за спиной и поддержать меня, если понадобится.
Совсем недавно я вылетела из Брэмли-Холла с неотступным чувством цели и прибыла в больницу с твёрдым убеждением, что могу сделать для дорогой Герти то же, что сделала для Рафаэля. Точнее — я верила, что то, что было сделано для овчарки через меня некоей силой, которую я не могла ни назвать, ни понять, теперь будет сделано через меня и для моей сестры. Но когда я склонилась над кроватью и положила на Герти руки, на меня упала холодная тень сомнения. Нервная дрожь пробежала по груди и животу. Будь в пределах моего зрения часы, я бы не удивилась, увидев, что их механизм застыл от силы моего внезапного колебания. Кто я, в конце концов, такая, чтобы воображать, будто обладаю властью вернуть кого-нибудь от смерти к здоровью и жизни? Кто я, если не карнавальный уродец, много лет выставлявшийся почти нагишом на подмостках, которого нормальные люди встречали ужасом, отвращением, а иногда жалостью? Случай поднял меня — или назовите это благодатью — из грязи гнусной жизни в некий Эдем достатка и респектабельности, но сама я ничего не сделала, чтобы заслужить это возвышение или хотя бы поспособствовать ему. На мне была хорошая одежда, я одевалась по-своему модно, но уродцем от этого быть не перестала. Я бывала на званых обедах у богатых и знаменитых, но не стала меньшим уродцем, чем была в Музее диковин. В «Брэме» в моей гардеробной стояло трёхстворчатое зеркало в полный рост, и оно всякий раз показывало мне одно и то же. Я была чем-то вроде химеры из древних мифов: человеческая голова, человеческое лицо — а всё остальное непостижимое, изуродованное смешение. Кто я такая, чтобы спасать девочку, если не умею спасти даже себя? Там, у постели моей милой Герти, меня захлестнул бодрствующий кошмар, рождённый сомнением: С берегов смерти моя сестра с ужасающей внезапностью возвращается к жизни, взмывает с матраса — тело ребёнка, а голова бешеной собаки, пена у рта, глаза красные и беспощадные, полные той страшной ярости, которой становится любовь, обернувшаяся ненавистью, — и всё потому, что я не знаю, что делаю.
Но в тот самый миг, когда мне показалось, что неудача неизбежна, на меня снизошло спокойствие, и тень сомнения растаяла вместе с этим кошмаром наяву. Жар Герти стал моим: капли пота выступили у меня на лбу и ручьями побежали по лицу. Её головная боль пришла вместе с жаром — волна за волной, каждая искала берег, о который могла бы разбиться. Я вдруг ощутила рисунок сосудистой сети во всём своём теле: артерии уносят от сердца отравленную кровь в более узкие артериолы и дальше в капилляры, крошечные венулы несут отравленную кровь в вены и обратно к сердцу. Смрад токсинов. Тошнотворный вкус желчи. Сердце, которое ещё только что бешено колотилось, внезапно замедлилось, и давление у меня упало до уровня Герти, упало — и продолжало падать. Зрение начало меркнуть; всё, что было передо мной, распадалось на формы, состоящие из всё меньшего и меньшего числа частей. Я потеряла сознание и рухнула назад, в руки Франклина.
Позже мне сказали, что без памяти я была меньше минуты. Франклин подхватил меня, развернулся и уложил на пустую кровать. Лоретта и Линетт бросились ко мне. Франклин сказал, что нужно вызвать медсестру, но Лоретта увидела в этом проблемы — неловкие вопросы, на которые придётся отвечать. К счастью, они замешкались. Я всего лишь лишилась чувств. Услышав своё имя, я начала всплывать обратно, открыла глаза и увидела над собой их лица. Я была слаба и немного дезориентирована, а сознание у меня пребывало в странном состоянии: частью своей я всё ещё бродила по книге, которую только что цитировала Лоретте. Вспомнив восьмую главу этой истории, я сказала:
