Не судите, да не судимы будете. Но, когда дело касалось капитана Фарнама, я была неспособна к прощению. Я судила его. Я воображала, что его ждёт место в Аду, более того — что именно из Ада он и вошёл в мою жизнь.
Он утверждал, что моя мать, о которой я ничего не помнила, была его сестрой и что она поддержала его намерение удочерить меня, когда мне было два года. При себе у него была толстая пачка юридических бумаг, будто бы подтверждавших его слова. Мне исполнилось девять, прежде чем я начала подозревать, что эти на вид официальные документы — пачка подделок. Но в 1922 году забота о детском благополучии мало тревожила власти: закон, ограничивающий детский труд, они приняли всего шестью годами ранее. Если бы какой-нибудь крестоносец-адвокат взялся за моё дело, Капитан знал, как откупиться от любых неприятностей. А если бы после судебной схватки я всё же осталась у него, он сделал бы мою жизнь ещё более мучительной, чем прежде.
К тому же у меня не было ни денег, ни навыков, чтобы содержать себя. Бесприютная «биологическая диковина», одинокая в этом мире, почти наверняка угодила бы в руки чудовища ещё более жестокого, чем Капитан. По крайней мере, мой нынешний хозяин никогда меня не бил и ни разу не проявлял ко мне хоть малейшего сексуально извращённого интереса.
Девять других диковин в Музее диковин были артистами по контракту — как это обычно и бывало в ярмарках уродов. Они процветали, получая свою долю кассы. В межсезонье, с середины октября до середины марта, они разъезжались по домам в Гибсонтон, штат Флорида, — маленький городок, где были рады карнавальщикам и даже диковинам из шоу Маккинзи и всех прочих карнавалов Америки. Те, чьи уродства были особенно поразительны, могли жить в этом сообществе сравнительно тихой жизнью.
У меня не было ни контракта, ни доли кассы. Во всех смыслах и целях я принадлежала Форесту Фарнаму.
Капитан сторонился Гибсонтона. Он купил участок на побережье Южной Калифорнии, где через двенадцать лет, уйдя на покой, намеревался построить дом своей мечты.
По его расчётам, к тому времени, когда он наконец закроет Музей диковин или продаст его, мне будет уже за двадцать. По ночам, лёжа без сна, я иногда думала, что станет со мной в тот день, когда Капитан перестанет во мне нуждаться. Продаст ли он меня тогда хозяину другого аттракциона «десять-в-одном»? Поработив меня на всю жизнь, притворяясь моим опекуном, он, возможно, опасался, что, утратив власть надо мной, я найду заступника, у которого достанет настойчивости преследовать его и добиться для него кары по закону. Не раз мне снилось, как Капитан везёт меня по пустынной грунтовой дороге где-то в высокогорной пустыне в горько холодную зимнюю ночь и бросает на милость койотов и смертельного холода. По природе он не был человеком жестоким, хотя, несомненно, мог бы придумать дюжину в основном пассивных способов избавиться от меня так, чтобы моя смерть легла на его совесть легче пёрышка.
Ради умножения своего состояния Капитан и в межсезонье не сидел без дела, а я по-прежнему оставалась товаром, которым он торговал. В его чёрном угловатом Ford Model T, а позже — в Cadillac V-8 с кузовом «городская машина», мы ездили по Западу и Югу страны на выступления в те элегантные спикизи, что обслуживали состоятельную и утончённую публику.
На людях, за пределами ярмарочного городка и вне общества карнавальщиков, я носила шнурованные ботинки, перчатки и длинное просторное одеяние с широкими рукавами и капюшоном. Лицо мне скрывать было незачем: у меня были все основания им гордиться. Те, кто видел только моё лицо, называли меня хорошенькой. Волосы у меня были густые, шёлковые и цвета пряденого золота. Порой мать-природа дарует милость тем, кого в остальном уродует и делает гротескными. Мне в утешение были даны лицо и ум. У меня очень хороший ум.
Во время поездок я всегда сидела на заднем сиденье. Нередко мы проезжали сто миль и больше, не обменявшись ни словом. Капитан считал меня скорее предметом, чем человеком. Я подозревала, что, хотя он и был самым бессердечным из всех людей, каких я знала, его тяготило то, что я умна, — ведь любой разговор заставил бы его признать эту истину. Он хотел верить, будто я немногим больше дрессированной собаки с набором трюков, но даже самая умная собака не читает «Маленьких женщин» Луизы Мэй Олкотт и романы Джейн Остин и Чарльза Диккенса.
В те дни книги были моим спасением, окном в полноту жизни, которой я иначе никогда бы не узнала. Да и поныне книги для меня настолько драгоценны, что я не в силах выразить словами, что чувствую всякий раз, когда открываю новую книгу, чтобы войти в предлагаемую ею историю. На заднем сиденье машины у меня было много времени для чтения.
Несмотря на всё своё каменное сердце, Капитан добывал для меня книги. Никогда не покупал. Его воровская натура и сопутствующие ей навыки позволяли ему заходить в библиотеки и книжные лавки по пути и выходить оттуда с томиком-другим, спрятанным под пальто. Его ни разу не поймали.
Мы останавливались в «мотелях» — слово это тогда было ещё новым. Часто такое место представляло собой ряд маленьких домиков, выстроенных буквой L или полукругом. Мне всегда отводили отдельную комнату или отдельный домик. Капитан приносил мне любимую еду из местных ресторанов. Как он однажды сказал без тени иронии: «Хороший фермер никогда не станет морить голодом тех животных, которых собирается вести на рынок».
Если кто-нибудь замечал мою готическую фигуру в плаще с капюшоном, Капитан объяснял, что я монахиня, которую отпустили из монастыря, чтобы отвезти к постели нашего отца, доживающего последние дни на этой земле. Или говорил, что я его сестра, ужасно обезображенная пожаром и смертельно стыдящаяся показаться людям в своём теперешнем виде. Лжецом он был прирождённым, а врождённый талант к обману довёл до зеркального блеска за годы на помосте зазывалы, выманивая у простачков их десятицентовики, а позднее и четвертаки, за впечатление всей жизни.
Той осенью мы с Капитаном покинули карнавал ещё до окончания сезона: девять биологических диковин согласились присмотреть за делом, чтобы мы могли отправиться в более долгое и более честолюбивое турне. Так и вышло, что в четверг, 4 сентября, на семнадцатом году моей жизни мы поехали на машине на юг — из Лос-Анджелеса в Сан-Диего, после трёх недель выступлений в подпольных клубах Города ангелов, принесших Капитану немалую прибыль. По сравнению с прежним Ford Model T у Cadillac V-8 заднее сиденье было просторным и почти роскошным. Плавный ход идеально подходил читательнице, которая желала только одного — счастливо не выныривать из «Ярмарки тщеславия» Уильяма Мейкписа Теккерея.
Нас ангажировали в двадцать девять спикизи, которыми владел один и тот же синдикат. Тур начался в Сан-Франциско. После того как мы отработаем по два выхода за вечер в течение пяти ночей в заведении под названием «Блю Муд» в Сан-Диего, нам предстояло отправиться в Техас, Арканзас и Луизиану, завершив путь в Новом Орлеане.
Однако на этом всё не кончалось. Не желая бездельничать весь февраль, Капитан устроил ещё одно, более короткое турне по дорогим спикизи Миссисипи, Алабамы и Теннесси.
Это были штаты, где бутлегерство и игорный бизнес из Чикаго контролировала банда Капоне. Говорили, что Аль Капоне зарабатывает шестьдесят миллионов долларов в год — в те времена сумма почти непостижимая. Прошёл всего год с тех пор, как он укрепил свою власть после бойни в День святого Валентина. Капитан восхищался гангстером и надеялся, что, если публика примет нас хорошо, нас будут нанимать по всей территории Капоне, когда закончится предстоящий карнавальный сезон и снова придёт зима.
Участь экспоната в Музее диковин Капитана Фарнама среди девяти других биологических диковин была настолько унизительна, что я не пожелала бы её никому, но это было ничто по сравнению с теми оскорблениями, которым меня подвергали на сценах многих спикизи. В фильмах о таких тайных клубах, где подают ужины, главные герои и их друзья часто показаны весёлыми, беззаботными людьми, которые всего лишь бунтуют против правительственного гнёта с подростковой озорной удалью. Мне ни разу не доводилось выходить на сцену перед столь невинной аудиторией, хотя, уверена, среди сброда и попадались немногие такие.
