Она была так добра, что сказала, что я более красноречива, начитанна и рассудительна, чем любая семнадцатилетняя девушка, каких ей доводилось знать.

— А то и большинство двадцатипятилетних женщин, — добавила она.

Я обнаружила, что жажду похвалы. Я слишком долго изнывала без неё. Я предостерегла себя: не стоит позволять её словам чересчур меня раздувать, даже если они и впрямь так искренни, как кажутся. Гордыня предшествует падению.

Она спросила, когда я научилась читать и неужели меня — из всех людей на свете — этому научил Капитан. Я читала столько, сколько себя помнила, и не хранила в памяти самого момента обучения. Должно быть, впервые я прочла чудесную книгу Кеннета Грэма «Ветер в ивах», когда мне было четыре года. Карнавальный сезон тогда выдался знойным, а долгую весну и лето то и дело сотрясали грозы. Я живо помню, как перечитывала эту книгу снова и снова, пока небо грохотало, а свет мигал в Музее диковин, где Капитан расхаживал взад-вперёд и бесновался, потому что из-за ненастья не шли посетители. Моё равнодушие к стремительно падающей выручке приводило его в ярость, и он вырвал книгу у меня из рук и швырнул на сцену. Я слезла со своего мягкого табурета и подняла сокровище мистера Грэма. Когда я вернулась на место, Капитан двинулся ко мне, занеся над головой кулак, будто он был повелителем бури и собирался низринуть её силу на меня, чтобы мой скелет просиял сквозь плоть и я осталась дымиться. Помню, как встретилась с ним взглядом и выдержала его взгляд — впервые в жизни. Я думала о Барсуке и о других отважных маленьких зверях из Дикого Леса, и не отвела глаз от Капитана, и не съёжилась перед ним. Стены шатра гудели под ветром, а туго натянутый брезентовый потолок вспыхивал от зарниц молнии. Он потянулся к моей книге, но я прижала том к груди. Его рука остановилась на полпути. Пока свет гонял тени, нам казалось, будто мы застыли в этой немой сцене на долгие минуты, хотя на самом деле прошло лишь несколько секунд. Словно какой-то тайный жилец, обитавший во мраке капитанова сердца, предостерёг его: сила, что раскачивает небо, живёт и в книге — да ещё вдвое мощнее. Он отдёрнул жадную руку, отвернулся и пошёл бесноваться в другом месте. К следующему году я, помимо прочего, уже прочла все рассказы о Шерлоке Холмсе. Я любила Холмса за то, что он был джентльменом и ни к кому не относился пренебрежительно, кроме дураков и преступников.

Перетасовывая карты, Лоретта сказала:

— Господи Боже, да ты была вундеркиндом.

Я никогда так о себе не думала и теперь тоже это отрицала.

— Единственное во мне особенное — это то, из-за чего я стала такой приманкой в капитанском аттракционе «десять-в-одном». Мне пришлось научиться читать. Научиться читать было необходимо, чтобы выжить. Без книг, без возможности уходить в заключённые в них миры, сидя на той сцене день за днём безо всякого отвлечения, я бы просто сошла с ума. Знаешь, как иногда маленьких детей бросают в воду и говорят: «или утонешь, или поплывёшь» — и они плывут? Со мной было так: или утонуть, или читать, — и я осталась на плаву. Вот и всё.

Она молча посмотрела на меня с минуту, а потом сказала:

— А ты и правда нечто особенное.

— Это очень мило с твоей стороны. Но я всего лишь такая, какая есть, и меня это устраивает.

— Нет, дорогая. Ты больше, чем сама о себе думаешь.

Мне это показалось странной фразой, но вслух я этого не сказала.

Когда мы закончили играть, мы сели ужинать. Лоретта заказала нам обеим в номер одно и то же: жареного цыплёнка, картофель фри и что-то вроде суфле из яиц и кукурузы. Каждая новая трапеза оказывалась лучше предыдущей, и аромат этого ужина был почти настолько божественным, что от него можно было лишиться чувств.

Она сказала:

— Людям карнавалы кажутся захватывающими, волшебными. Но даже там, где нет ничего настолько дешёвого и пошлого, как аттракцион «десять-в-одном», я подозреваю, всё это похоже на жизнь в Голливуде: под блеском мало красивого.

— Карни очень терпимы друг к другу, — сказала я. — Они чужаки. Они не вписываются в прямой мир и не хотят в него вписываться. У каждого свои бесы и исковерканное прошлое, но большинство из них, по-моему, не хуже людей где угодно ещё. Они держатся друг за друга, вместе против мира, который не хочет их — и которого не хотят они. Но, кажется, в их мире никто ни с кем по-настоящему не сближается, по крайней мере надолго. Мне всегда казалось, что во всём этом есть какая-то неизбывная печаль.

— Почему?

Я отложила вилку, так и не доев ужин.

— Ну... наверное, хотя бы потому, как они в основном женятся. Ни священника, ни мирового судьи, ни бумаг. Когда аттракционы на ночь закрываются, карни, которые дружат с женихом и невестой, собираются вокруг карусели — быть свидетелями. Пара, что женится, едет вместе, только они двое, всего три круга. И всё. Вот и всё. А если однажды кому-то из них захочется развестись, тогда после закрытия, при свидетелях, он или она катается три круга задом наперёд. И на этом брак окончен. Я видела два таких развода, и это было так грустно, что я больше никогда не могла заставить себя смотреть на подобное. Я однажды пошла на свадьбу, думая, что, может быть, там будет лучше: двое едут рядом навстречу будущему. Но это оказалось ничуть не менее печально. Всё, что по-настоящему, всерьёз что-то значит, — не должно даваться так легко.

Я снова взяла вилку, но есть не стала.

— Развод — это так грустно, словно что-то вроде похорон. Ты ведь тоже считаешь, что развод — это грустно?

— Когда в деле замешаны дети, — сказала Лоретта, — я думаю, это почти невыносимо. Мы с Фрэнком не даём обещаний легкомысленно. Никакой карусельной поездки в нашем будущем не предвидится, дорогая. Если бы нам когда-нибудь осточертело быть женатыми, единственный выход был бы — застрелить друг друга, а ни у кого из нас нет склонности к самоубийству. Так что беспокоиться не о чем.

— О, — сказала я, — я просто говорила о грусти развода вообще. Я не имела в виду, будто вы с Франклином когда-нибудь...

Конечно, я спрашивала о них окольно, и она это поняла. Она улыбнулась.

— Что-то не так с ужином?

— Нет-нет. Всё очень вкусно.

Аппетит ко мне вернулся, и я взялась за вилку так, что на тарелке ничего не осталось.

Мне так много хотелось узнать о Лоретте и Франклине. Это была их история, не моя. Я скорее похожа на любую лошадь или собаку, именем которой назван роман: вроде бы центральная фигура, а на деле история всё равно о семье — об их обретении, радости, потерях и горе. Я пока ещё не знала, как расспрашивать об их прошлом, об их жизни, не показавшись при этом любопытной или даже назойливой.

Той ночью мне приснился сон. Тогда я ещё не верила, будто сны что-то значат. Лежишь себе без сознания, ничего не делаешь, никуда не идёшь, вот мозгу и становится скучно. Тогда он начинает выдумывать истории, чтобы развлечь сам себя, пока ты не вытащишь свою ленивую задницу из постели. Вот что такое сны. Если бы я верила, что в них есть нечто большее, сон, который приснился мне в то воскресенье ночью, встревожил бы меня. Я оказалась на карусели, верхом на расписной лошади, которая вздымалась и опускалась, пока вращались круглая платформа и украшенный навес над внутренним механизмом. Музыки не было — только тяжёлые шаги. Долгое время самого источника звука видно не было. Потом в поле зрения появился Капитан. Он шёл в направлении, противоположном тому, в котором вращалась карусель, приближаясь ко мне и пробираясь между поднимающимися и опускающимися лошадьми. Он улыбнулся и сказал:

— Добро пожаловать домой.

И я увидела, что с его алых рук капает кровь — не густая кровь его собственных вен, а кровь невинных.

Понедельник, день накануне нашего возвращения в Брэмли-Холл, оказался менее событийным, чем воскресенье. Кто-то из прежних постояльцев оставил в ящике буфета картинку-головоломку. Мы с Лореттой складывали её вместе.