Оба были рослые, под метр девяносто, и внушительные, как боксёр Джин Танни. Танни был красив не хуже любого киноактёра, но только не эти двое. Вид у них был такой жёсткий, что даже если бы они играли громил, которых герой фильма в конце концов превращает в отбивную, ни один зритель не поверил бы, что хоть какой-нибудь герой на свете способен пережить столкновение с такими. Костюмы на них были первосортные — широкие в подплечниках, приталенные в талии, — туфли выглядели итальянскими. Федоры они носили с шиком, чуть набекрень. Часы дорогие. Перстни на мизинцах. Будь на них дешёвые костюмы, они до смерти бы перепугали Вилли, но он был достаточно ушлым, чтобы понять, кто перед ним: продажные копы, люди его породы. Чего бы они от него ни хотели, какие бы неприятности ни собирались на него навесить, всегда можно было сторговаться.

Они хотели знать, где он был между полуночью и тремя часами утра. Он сказал, что болтался по городу, тут и там, везде, где, по слухам, что-то происходило, зарабатывая на печально греховном поведении своих собратьев-анджеленос из индустрии развлечений. Назвал им несколько адресов, но их это не удовлетворило. Они спросили, знает ли он девушку по имени Мэрион Макмюррей; он ответил, что нет, а они сказали, что, когда её нашли зарезанной, в руке у неё была зажата его визитная карточка, и он невозмутимо заметил, что, возможно, знал её под другим именем. Люди в киношном бизнесе часто меняют имена, иногда не по одному разу. Шамаш и Астарта не захотели войти к нему в дом и осмотреться, да и ехать с ними в центр, в отдел по расследованию грабежей и убийств, они не предлагали, что было большим облегчением. Однако попросили его съездить с ними в квартиру Мэрион Макмюррей и помочь истолковать несколько странностей на месте преступления. Шамаш заверил, что адвокатишка ему не нужен. Астарта сказал, что можно заключить сделку к обоюдной выгоде. Вилли уже раскусил, что они нечисты на руку. С продажными копами ему не раз доводилось вести прибыльные дела. В его ремесле, если хочешь преуспеть, приходится идти на такие риски, которых большинство людей избегает.

И потому Вилли Джо Максвелл сел на заднее сиденье неприметного седана. Шамаш сел за руль, Астарта — впереди, рядом с ним. Они направились к дорогому многоквартирному дому в западной части бульвара Уилшир — в такое место, где девушка, хорошо зарабатывающая на дурном ремесле, принимала мужчин, которые ни за что не дали бы ей роль в кино, но ценили, с какой убедительностью она изображает оргазм. Квартира была обставлена со вкусом, хотя кровать была залита кровью. Вилли не терпелось понять, зачем его сюда привезли. Смрад кровищи только усиливал его желание поскорее выбраться на свежий воздух.

Они объяснили, что Мэрион Макмюррей носила трусики с монограммой. Намекнули, что, вернувшись домой, он должен обыскать свой дом и найти коллекцию из пяти таких трусиков, включая одну пару, запёкшуюся от крови. Затем пригласили его провести здесь, в квартире, часок за поисками записной книжки клиентуры покойной. Его имя там значилось — вместе с заметками о его извращённых предпочтениях. Они посоветовали ему проверить обувь у себя в шкафу и найти ту пару, на подошвах которой будет кровь Мэрион. Это была подстава. Клиентом Мэрион Вилли не был. Эти легавые не собирались вешать на него именно это дело, но хотели, чтобы он понял: когда им вздумается, они смогут отправить его в камеру смертников по любому другому.

— Или, — сказал Шамаш, — всё может обернуться иначе. Сделаешь то, о чём мы сейчас попросим, — и, если однажды сам кого-нибудь прикончишь, мы позаботимся, чтобы не ты оказался тем болваном, на которого всё повесят.

Получая — и оплачивая — немало наводок от копов насчёт шалостей голливудской сверкающей публики, Вилли питал немалое уважение к полицейской коррупции и к выгодам, которые она способна приносить. Шамаш и Астарта принесли ему не наводку, а угрозу, но угроза эта шла в комплекте с индульгенцией от тюрьмы. Вилли родился уже понимая, что такое quid pro quo.

— Что бы вам ни понадобилось, считайте, что дело уже сделано.

Шамаш разъяснил, на что именно Вилли столь благоразумно согласился. Он больше никогда не попытается убить пса Фэрчайлдов. Не попытается проникнуть в Брэмли-Холл ни в одиночку, ни с кем бы то ни было ещё. Ни при каких обстоятельствах не станет фотографировать девочку, которую собираются удочерить Франклин и Лоретта Фэрчайлд. Не приблизится к ней даже на сто ярдов. Более того, он не станет наводить справки ни у кого в полиции или в правительстве насчёт детективов Шамаша и Астарты; если он это сделает, они узнают, и тогда решат, что он намерен сдать их в отдел внутренних расследований за то, что им заплатили из-под полы, чтобы они представляли в этом деле интересы семьи Фэрчайлдов. И если до этого дойдёт, в следующий раз Вилли проснётся уже мёртвым — и в Аду.

Теперь, когда все трое оказались игроками одной команды, исполненными взаимного уважения и любви, детективы отвезли Вилли Максвелла домой. Забрали пять пар трусиков с монограммой, подброшенных в его жилище, включая одну, закаменевшую от засохшей крови. Показали, какую именно пару ботинок с окровавленными подошвами ему следует уничтожить. Вилли предложил каждому по пинте лучшего шотландского виски из своего нелегального запаса, но те отказались: во-первых, были при исполнении, а во-вторых, по совести не могли нарушить сухой закон, который поклялись поддерживать.

Хотя Франклин и Лоретта, будучи талантливыми кинематографистами, выстроили убедительный сюжет и разыграли его безупречно, успех этой затеи, как они признавали, отчасти зависел от того, что Максвелл разбирался в жульничестве и разводках не так хорошо, как сам о себе думал. В спальне Мэрион Макмюррей его нельзя было винить за то, что он не понял: постель залита не человеческой, а свиной кровью. Вряд ли хоть какой-нибудь хирург распознал бы разницу по запаху. Значки и удостоверения отдела по расследованию грабежей и убийств, предъявленные фотографу Шамашем и Астартой, были настолько точны во всех подробностях, что любой сотрудник управления принял бы их за настоящие, даже не присмотревшись; в 1930 году слово «бутафор» ещё только входило в обиход киноиндустрии, но некоторые мастера этого дела были так талантливы и так одержимы деталями, что вполне могли бы зарабатывать вне закона подделкой документов. Седан той же марки и модели, какие полицейское управление Лос-Анджелеса выдавало детективам в штатском, был снабжён точной копией ведомственных номерных знаков; он уже появлялся в «Даркмур-лейн», и Вилли ни на миг не усомнился, что перед ним именно то, чем машина кажется. Шамаш и Астарта, чьи настоящие имена были Леонард Шарп и Энцо Валенти, могли бы вызвать у Вилли подозрение, будь они просто удачно подобранными актёрами. Однако лица у них были слишком обыкновенные для кино: недостаточно красивы, чтобы продать картину, недостаточно зловещи, чтобы играть злодеев, недостаточно своеобразны, чтобы становиться источником комического облегчения. И всё же они обладали крепкой театральной выучкой и достаточной уверенностью в себе, чтобы изображать продажных копов, потому что принадлежали к недавно возникшей профессии — были каскадёрами, — и уже несколько лет проводили дни на съёмочной площадке, наблюдая за актёрами и учась успешно сойти за них в сценах с жёстким действием. Несчастная Мэрион Макмюррей вовсе не была мертва. Более того, её вообще не существовало. Квартира принадлежала молодой актрисе, добившейся успеха в ролях лучших подруг и младших сестёр и, как ожидалось, однажды способной выйти на первое место в афише. У Вилли Джо Максвелла с самого начала не было ни единого шанса.

Когда ноябрь уступил место декабрю, я с изумлением подумала, что во всех романах, какие я читала, ни одному герою не выпадало столь событийных трёх месяцев, как те, что только что прожила я. От карнавального балагана уродцев к Брэмли-Холлу, от покорности к яростной надежде, от жизни, прожитой в книгах, к жизни, достойной книги, от холодного взгляда Капитана к любви тёплой и счастливой семьи.