— Алида, мистер и миссис хотят видеть вас в кабинете мистера, — мой счёт был ровно сто очков, и каждый из трёх картёжных асов далеко меня опережал. Если бы я бросила карты, то могла бы вполне честно — хотя и не слишком правдоподобно — заявить, что победила бы, останься я в игре.

Предугадав моё намерение, Изадора сказала:

— Мы все положим карты, все четверо, и будем ждать, пока ты вернёшься, Алида. Нет предела тому, как долго мы сможем терпеливо сидеть, пока игра стоит на месте. Даже если тебя не будет целый год, мы останемся здесь к твоему возвращению — в той же одежде, исхудавшие, но бодрые и готовые продолжить с того места, на котором остановились.

— А, — сказала я, — и сколько времени вам потребуется, чтобы за это время запомнить карты в моей руке, которые я оставлю на столе?

— Это, — сказала Гертруда, — то, что адвокат назвал бы покушением на репутацию.

— На характеристику, — поправила Изадора.

— Как будто ты в этом разбираешься, — сказала Гертруда. — Я ещё, пожалуй, стану адвокатом, чтобы однажды ткнуть тебя носом в то, как сильно ты ошибалась.

Гарри сказал:

— Давай, смалодушничай, Алида. Это, конечно, трусливый поступок, но если ты способна жить с сознанием того, что ты трусиха, то смело делай это. Никто не станет держать на тебя зла, думать о тебе хуже или насмехаться. Это будет только на твоей совести, и больше ни на чьей.

— Спасибо, — сказала я и сбросила свои карты в оставшуюся колоду добора.

Все мои спутники разом выкрикнули:

— Неудачница! — и, освистав, выпроводили меня за дверь. Боже, как же я их любила.

Франклин в своём кабинете сидел за письменным столом. Лоретта сидела слева, а перед столом стоял пустой стул. На стуле справа сидел мужчина, которого я прежде никогда не видела.

На посетителе был серый костюм, белая рубашка с серебряно-ониксовыми запонками и полосатый галстук. Очки для чтения сидели низко на его узком носу. Он был сильно загорел и совершенно седой. Улыбка его казалась тёплой и искренней. Мне понравилась его улыбка. Глаза же у него были серые, как шлифованная сталь, и взгляд — острый, когда он смотрел на меня поверх половинок линз своих очков в золотой оправе. Его глаза мне не понравились. Франклин представил гостя как мистера Моргана Уотерфорда. С величавой грацией джентльмена мистер Уотерфорд поднялся, кивнул чем-то вроде полупоклона, протянул мне руку и сказал, что рад знакомству со мной. Будь настороже.

Оказалось, он — один из основателей юридической фирмы, которая разрослась до ста десяти адвокатов, и этим числом он, по-видимому, гордился. Я читала «Холодный дом» мистера Диккенса, так что к адвокатам относилась неоднозначно. Теперь его стальные серые глаза стали холодны как лёд и холодели ещё сильнее всякий раз, когда он переводил взгляд на меня. Хотя улыбка его поначалу казалась тёплой, больше она ему не понадобилась: он поднял стоявший на полу портфель и положил к себе на колени.

— Несмотря на значительные усилия, — сказал мистер Морган Уотерфорд, — я должен сообщить вам, что мы до сих пор не смогли разыскать ваше свидетельство о рождении. Нам также не удалось получить никаких достоверных сведений о личности вашего отца, хотя мы подозреваем, что им мог быть основатель и первый владелец Музея диковин, который, как нам известно, на языке карнавального ремесла обычно называется аттракционом «десять-в-одном». В первые два года существования этого предприятия этот человек пользовался пятью разными именами, а затем продал его капитану Форесту Фарнаму, и ни у одного из этих пяти лиц нет подлинной биографии. Иными словами, все пять личностей — ложные. В каждом случае фигурировала жена, всякий раз под новым именем. Поскольку ни у одной из этих пяти женщин также нет подлинной биографии, мы предполагаем, что это была одна и та же женщина, жившая под вымышленными именами. Возможно, именно она и была вашей матерью, но доказательств этому у нас нет. Мы не знаем, кто она и где находится — если вообще жива. Наконец, капитан Форест Фарнам. Звание капитана он получил как инженер в американской армии. В 1905 году он покинул армию, чтобы работать с известным инженером Джоном Ф. Стивенсом на строительстве Панамского канала. Там он умер от малярии в 1906 году. В этом сомнений нет. Его имя вновь начинает всплывать в различных официальных документах с 1909 года. Но кем был ваш капитан Фарнам до того, как влез в шкуру мертвеца, выяснить нам не удалось. С сожалением должен сказать, юная леди: в том, что касается собственно расследования, мы послужили вам и вашим опекунам не так хорошо, как надеялись.

— Нет, сэр, — сказала я. — Вы рассказали мне о Капитане больше, чем я узнала за все годы, что прожила у него под пятой.

За этим последовали новые адвокатские рассуждения о законах, регулирующих усыновление, которые в те времена были не столь сложны. Последние три месяца я училась жить по-новому в этой семье, переживала приключения вместе с клубом Клайда Томбо и тревожилась, что меня каким-то образом могут вернуть Капитану и в Музей диковин. Слушая мистера Уотерфорда, я начала понимать, что всё это время Франклин и Лоретта, через своих адвокатов и иными способами, успешно пускали в ход свои связи и влияние. Цель этой встречи заключалась не в том, чтобы подготовить меня к дурным новостям, а в том, чтобы посвятить меня во всё необходимое, дабы, подписывая бумаги и подтверждая, что я понимаю, что именно предлагают мне Фэрчайлды и на что я соглашаюсь, я была осведомлена настолько, насколько требует закон. Поскольку я была уже не младенцем, у меня, с юридической точки зрения, имелся выбор относительно моего будущего. А поскольку я не была дурой, я сделала правильный выбор и приняла невероятный дар, который преподнесла мне эта семья. Когда мистер Уотерфорд извлёк из своего портфеля пачку документов об усыновлении, я подписала их без малейшего промедления, хотя дрожащая рука дважды уронила перо.

Усыновление включало и смену имени — не только с Фарнам на Фэрчайлд. Ещё тогда, в те несколько дней, что мы провели в отеле «Беверли-Хиллз», я сказала, что хочу избавиться от обоих имён, дарованных мне Капитаном, чтобы не вспоминать о нём всякий раз, когда ко мне обращаются. Хорошенько всё обдумав, мои опекуны выбрали имя, достаточно похожее на Алиду, чтобы я могла к нему привыкнуть, но с иным смыслом и другим уменьшительным именем. Аддиэл, произносится Ад-ди-эл.

— Аддиэл, — сказала Лоретта. — Возможно, некоторые станут звать тебя Адди, но нам кажется, что это приятнее, чем Элли.

— Если имя «Аддиэл» не откликается в тебе, ты свободна выбрать другое, — сказал Франклин.

— Откликается, — заверила я их. — Оно звучит просто чудесно. Звучит как имя той, кем я всегда и должна была быть.

Я не спросила, как именно они к нему пришли и почему оно им понравилось, потому что в ту минуту меня заботило только одно: подписать бумаги прежде, чем этот миг лопнет, как пузырь, и я пойму, что всё это мне лишь приснилось.

Хотя новость о том, что усыновление будет окончательно оформлено, стала для меня неожиданностью, все остальные в «Брэме» знали об этом и хранили тайну. В честь события шеф Латтуада приготовил особый ужин. И хотя еда была достойна королей, лучше всего было то, что за длинный стол сели все, а не только семья. Хармони, Анна Мэй, Линетт, Симингтоны, мистер Райнхардт и Луиджи задержались допоздна, очень допоздна, — за ужином нас было тринадцать. Но число не сулило дурной удачи, потому что Рафаэля мы считали четырнадцатым. Смеха было много, и я поняла, что иной смех тоже может довести до слёз. Я разрушила ту репутацию, что служила мне бронёй. Я больше не была самым жёстким, самым прожжённым уродцем среди всех уродцев. И всё же лучшим в этом вечере было не то, как я сперва подумала, что все в «Брэме» сели за праздничный ужин вместе со мной. Лучшим было то, что им хотелось это сделать.

Остаток декабря пролетел так, словно все четыре недели слились в одну. В парадном вестибюле, в гостиной, в столовой и в библиотеке поставили и нарядили рождественские ёлки. Камины украсили гирляндами из вечнозелёных ветвей, которые меняли по мере того, как они высыхали и теряли цвет. Четырнадцатого к ужину пришли мистер Стэн Лорел с женой Лоис и мистер Оливер Харди с женой Миртл. В своих короткометражках Лорел был смешнее Харди, но за столом, по крайней мере в тот вечер, смешнее оказался Харди. Их жёны были забавнее обоих мужей — что сделало вечер прелестным, но, возможно, именно поэтому оба брака в конце концов закончились разводом.