За эти три стремительных года Гертруда превратилась в прекрасную девушку, не утратив ни капли своего эльфийского очарования. Любой комплимент её внешности она отводила с таким видом, будто считала эти слова пустой лестью. Некоторое время я думала, что она так остро стесняется своей изуродованной руки, что, глядясь в зеркало, просто не видит, до чего хороша собой. Однако к своему увечью она, казалось, относилась совершенно равнодушно: не пыталась прятать руку, часто жестикулировала ею. Со временем я поняла, почему она так реагировала на похвалы её красоте: это была самая настоящая скромность, и ничего больше. Когда её спрашивали, кем она хочет стать, когда вырастет, в последнее время она начала отвечать, что собирается стать своей матерью.

— Может быть, я стану писать и продюсировать фильмы. Но они уж точно не будут такими мрачными и безысходными, как часть маминых. Если бы вы знали маму только по её фильмам, по этим нуарам, вы бы решили, что она каждое утро просыпается в ожидании, что её ложно обвинят в убийстве и посадят, а каждый вечер ложится спать в ожидании, что её застрелят во сне. Я, пожалуй, хочу быть настоящей Лореттой — делать комедии и мелодрамы, ставить на смех и на хорошие, правильные слёзы. А ещё я могла бы стать музыкальным критиком, ходить по пятам за Изадорой и таким образом поквитаться с ней за то, какой невыносимой старшей сестрой она для меня была.

Как ни нелепо это может показаться, в свои нежные двенадцать лет и несмотря на прежнюю буйность, Гарри стал учёным. Да, как и другие мальчики, он собирал не просто батальоны, а целые армии раскрашенных вручную оловянных солдатиков ростом в два дюйма, и у каждого было стоическое лицо человека, которому не страшна смерть. И да, Гарри нередко сдвигал два игровых стола, воссоздавал знаменитые битвы и изображал пулемётные очереди, взрывы и жалкое хрипение людей, умирающих от горчичного газа. Но, в отличие от прочих двенадцатилетних мальчиков, всё это было для него не игрой — или, по крайней мере, не только игрой. Гарри всерьёз обдумывал иные стратегии и тактики, благодаря которым проигравшая сторона могла бы победить столь решительно, что вся история пошла бы по другому пути. Он прочёл столько книг по военной истории, что вскоре должен был знать по этой части больше, чем генерал Джон Дж. «Блэк Джек» Першинг.

Его интерес к прошлому начался несколькими годами раньше, когда он с головой ушёл в серию научно-популярных книг о пиратах. Мы часто заставали его бродящим по дому с книгой в руках — рубашка распахнута до пояса, в зубах зажат резиновый кинжал, на лбу повязана цветастая бандана, а с правого уха свисает одна из серёг Лоретты. Линетт Роллинс, домоправительница, похожая на писательницу Аниту Лус, была любимицей Гертруды, и с помощью Линетт эта маленькая чертовка раздобыла яркого пластмассового попугая. Она предложила брату посадить птицу себе на левое плечо. Хотя Гарри любил Гертруду, эта мысль его не развеселила. К истории он относился серьёзно — так серьёзно, как ни к чему прежде. Мы все вздохнули с облегчением, когда он исчерпал свой интерес к пиратам и переключился на менее броских исторических персонажей. В последнее время он начал дополнять своё увлечение военной историей книгами о знаменитых первооткрывателях.

Что же до меня, то все эти три года я старалась быть как можно лучшей приёмной дочерью и сестрой, а заодно и учительницей, обучавшей младших. Некоторое время больше всего меня тревожило, что трое моих подопечных недостаточно общаются со сверстниками и почти не имеют дела с детьми своего возраста. Я читала Зигмунда Фрейда и знала, что он шарлатан. И всё же некоторые его предписания о душевном здоровье — особенно в той лакированной и заново разлитой по бутылкам форме, в какой их предлагали бесчисленные его последователи, — казались мне достойными внимания: я хотела, чтобы мои воспитанники выросли всесторонне развитыми людьми.

Я перестала тревожиться в один из вечеров, когда в «Брэме» устраивали приём на шестьдесят гостей. Я наткнулась на брата и сестёр в зимнем саду, где они беседовали с Флетчером Хендерсоном, руководителем большого оркестра, и с замечательной молодой певицей по имени Этель Уотерс. Там же находился и журнальный автор Джеймс М. Кейн, работавший над романом, который должен был выйти в следующем году под странным названием «Почтальон всегда звонит дважды». Разговор шёл живой. Слушая, я поняла, что дети вовсе не надоедают гостям и не утомляют их. Эти бывшие члены клуба Клайда Томбо были в восторге от столь выдающихся взрослых, и, по крайней мере в тот момент, Хендерсон, Уотерс и Кейн тоже были ими очарованы. Семья, прислуга и друзья семьи социализировали моих учеников, пока я этого даже не замечала.

Так наступило Рождество, а потом и канун Нового года, который мы отмечали только в семейном кругу. Были игры, в том числе с Рафаэлем, были прогулки и фильмы. Когда 1933-й переходил в 1934-й, в саду горели бенгальские огни. После трёх лет, столь благословенных и чарующих, каких, возможно, никто ещё не знал, мне даже не казалось, что я искушаю судьбу, когда сонно сказала Рафаэлю:

— Ещё три года — точно таких же.

Четыре дня спустя, ранним утром в четверг, Гертруду увезли в больницу на машине скорой помощи в таком критическом состоянии, что врачи не ожидали, что она выживет.

Встав очень рано, съев на кухне маффин с коричневым сахаром и выпив стакан молока ещё до того, как прислуга начала свой день, я сидела в классной комнате и читала «Взгляни на дом свой, ангел», дожидаясь детей к урокам. В сильнейшем волнении ко мне прибежала Виктория Симингтон и сообщила, что Гертруду увезли в больницу, а родители отправились вместе с ней: Лоретта — в карете скорой помощи, Франклин — в новом Cadillac. Изадора и Гарри пока были на попечении шефа Латтуады — единственного из слуг, кто мог их успокоить.

— Бедная девочка была вся как огонь, Аддиэл. Наша Герти просто пылала. Пылала в жару и бредила.

Лицо домоправительницы блестело, на лбу выступили бусинки пота. Обычно это была крепкая, цветущая женщина, само воплощение здоровья, — но только не сейчас. Казалось, страшный жар Герти опалил и её саму. Я выронила книгу и бросилась к двери, а она поспешила следом.

— Мы не знаем почему, не знаем, что с ней случилось. Всё произошло так быстро.

Я кинулась к дому, а она заторопилась за мной, решив, что я не поняла.

— Адди! Адди, её здесь нет. Скорая уже уехала.

Ни красота садов, ни великолепие особняка в стиле боз-ар, ни мирное убежище поместья — ничто уже не было бы прежним без Герти. Ничто не имело бы значения. Стоило тени её смерти пасть на это место — и никакой свет сюда уже не проник бы.

Я пересекла террасу и вошла в дом через дверь библиотеки, а главная домоправительница не отставала от меня ни на шаг. Я задыхалась скорее от ужаса, чем от долгого бега через акры садов. Голос у меня сорвался, когда я сказала:

— Мне нужно в больницу. Вы можете отвезти меня, Виктория, миссис Симингтон? Можете отвезти меня в больницу?

Она ответила, что нам там всё равно нечего делать: теперь всё в руках врачей — и Бога. Как только появятся новости, Лоретта позвонит и сообщит.

— Нет, нет, — возразила я. — Пожалуйста. Вы не понимаете. И у вас нет причин понимать. Но есть кое-что, что нужно сделать, кое-что, что могу сделать я. Я не знаю как. Не знаю почему. Но могу.

Женщина была вне себя. Она знала детей с пелёнок. У неё и Джулиана детей не было. Она любила детей Фэрчайлдов не меньше, чем если бы это были дети горячо любимой сестры, а может, и как собственных. Её сжимали страх и горе, но даже будь она спокойна и рассуждай ясно, всё равно не нашлось бы причины, по которой она должна была бы понять, что именно я говорю.

Я подумала об Анне Мэй. С тех пор, как её брат замыслил разрушить моё счастье, прошло уже много лет. Мы с ней стали подругами. Все раны затянулись. Но именно она почувствовала бы себя обязанной помочь мне, и её не пришлось бы убеждать, что в моих словах есть смысл.