— Он жирный на ощупь и пахнет беконом.

Кто-то либо предположил, либо знал наверняка, что этой ночью дети приведут меня на крышу, и потому позаботился о том, чтобы Рафаэль нашёл оставленное для нас, намазав конверт запахом, перед которым он не мог устоять. Изадора поставила свой Eveready на крышу, а мы направили лучи на её руки, пока она вскрывала конверт. Ей в левую ладонь выскользнула этикетка с баночки детского питания Gerber — пюре из горошка. Она перевернула её, но на обороте ничего не было. Предыдущие части головоломки намекали на более крупную картину, которая по завершении обещала оказаться зловещей; эта же улика, казалось, не имела отношения к прежним четырём.

— Может, — предположила Гертруда, — тот, кто нас изводит, просто очень любит горошек.

— Никто не любит пюре из горошка, — сказал Гарри.

— Малыши любят. Для малышей Gerber — просто чудо расчудесное.

— Ну, я чертовски уверен, что все эти штуки нам подбрасывает не какой-нибудь глупый младенец.

— Не говори «чёрт», Гарри.

— Ха! Ты сама это сказала.

— Это жутко, — проговорила Изадора, вглядевшись в этикетку внимательнее. — Видите? Этого улыбающегося карапуза? Кто-то закрасил ему глаза.

Глазницы выглядели пустыми, и казалось не то чтобы пухлощёкий символ фирмы ослеп, а скорее, что в нём поселилось некое злобное существо — сущность с чёрными глазами, которая видит в абсолютной темноте столь же ясно, как и при свете дня.

— Может быть, вам всё-таки стоит подумать о том, чтобы рассказать родителям, — посоветовала я.

— Нет-нет! Ещё чего, — сказал Гарри. — Это не угроза. Это просто жуть. Всё ещё только игра. Побежим к маме с папой — и будем выглядеть сущими младенцами. Я не младенец и не хочу на него походить. Если кто-нибудь из вас выставит меня таким младенцем, на него обрушится гнев Гарри — как вулкан Катмай обрушился на Аляску.

— «Гнев Гарри», — сказала Изадора. — Дрожь берёт от одной мысли. Тебя не берёт дрожь, Герти?

— Я теперь вообще никогда не усну, — сказала Гертруда.

Гарри фыркнул с отвращением.

— Ну почему у меня не могло быть двух братьев?

— Спокойнее, Гарри-Катмай, — сказала Изадора. — Нет причин рассказывать маменьке и папеньке. Алида просто слишком тревожится. Такое бывает, когда тебе уже семнадцать: начинаешь слишком много тревожиться. Она никогда не станет ябедничать. Она своя, верная до мозга костей. Клуб Клайда Томбо найдёт негодяя, который нас изводит, и вытрясет из него объяснение.

Мы стояли, не сводя глаз с этикетки на ладони Изадоры, будто зачарованные. И тут, словно гость из мира духов, воплощённый в ночи, прямо у нас над головами бесшумно пронёсся филин, так что мы вздрогнули. Все разом мы погасили свои Eveready. Огромная птица с размахом крыльев в четыре фута взмыла на крутую крышу южного крыла, села на трубу и задала вечный вопрос, свойственный её породе. Ночь венчали звёзды, а луна лила свет, бледный как снятое молоко, в зеркальный обелиск. Воздух стал холоднее. Наше дыхание превращалось в короткие облачка пара. Я чувствовала приближение какой-то перемены. Рафаэль издал тот тонкий умоляющий звук, которым выражал потребность в ласке, — и я хорошо понимала, что он чувствует.

Под безмолвием небес, в тишине большого дома, укрывшись на кухне, где негромко гудели Frigidaire, при свечах, в первый час субботы, мы вчетвером собрались за круглым столом, чтобы есть домашнее персиковое мороженое шефа Луиджи Латтуады. Это замороженное лакомство было приготовлено в мороженице White Mountain с ручной мешалкой — изо льда, соли, сливок и мускульной силы. Нам достались порции побольше, чем та, что мы дали Рафаэлю, но он и своей был доволен и выразил удовольствие долгим вздохом и пуком без запаха.

Поначалу мы почти не разговаривали, мрачно размышляя о пугающем малыше Gerber без глаз. Но вскоре брат и сёстры стали рассказывать мне о том, что они называли «делом о чрезмерном множестве мёртвых тварей», которое поставило в тупик Общество Дж. Эдгара Гувера ранее в том же году. Чрезмерное множество означало избыток, чрезмерность. Я сомневалась, что Шерлок Холмс — а уж тем более мистер Гувер — употребил бы столь редкое слово в названии дела, но дети Фэрчайлдов им очень гордились. Изадора по-прежнему не до конца верила, что по дому тайком шастал некий преступный тип и оставлял мёртвых существ там, где им вовсе не полагалось быть; она допускала, что это, возможно, была всего лишь Природа, которая делает то, что ей свойственно. Но Гертруда и Гарри всё ещё твёрдо стояли на том, что за всем этим скрывался хитрый насмешник с таинственной целью, и их сестра не исключала и такой возможности.

В марте, в первом случае, который навёл на мысль о злом умысле, Герти готовилась ко сну и вдруг нашла в шкафу, в одной из своих туфель, мёртвую птицу. Она позвала Иззи к себе. Ни одна из них не смогла удовлетворительно объяснить, как птица очутилась в пространстве без окон. Это были взрослые не по годам юные дамы, и крошечный трупик не вызвал у них отвращения. С почтительной серьёзностью они завернули мёртвую птицу в кружевной носовой платок, перевязали его голубой ленточкой и отложили до утра, чтобы похоронить.

Следующая жуткая находка обнаружилась через четыре дня. По требованию родителей дети Фэрчайлдов сами застилали по утрам свои постели и вечером откидывали покрывала, не возлагая этих обязанностей на горничных, у которых и без того хватало дел. Когда однажды вечером Изадора готовила постель ко сну, она нашла под подушкой мёртвую мышь. Тогда ей ещё не приходило в голову, что это может быть просто Природа, остающаяся Природой. Тогда — и ещё много недель — она считала, что в доме орудует какой-то злодей, занятый тёмными проделками. Более того, они с Гертрудой заподозрили в этом брата. Однако, поскольку родители внушали им нравственный долг — прежде чем обвинять кого-либо в чём бы то ни было, собрать достаточно улик, — они хранили молчание, наблюдали, ждали и замышляли месть на тот случай, если она окажется оправданной.

Ещё через пять дней Гарри поспешно привёл их в свою ванную показать мёртвую мышь — эта свернулась калачиком в стакане для воды, стоявшем на краю раковины. Это захватывающее развитие событий дало им ещё более важную причину ничего не говорить Франклину и Лоретте. Даже хорошие родители — справедливые, доброжелательные, не лишённые чувства чуда — отняли бы у детей расследование и сами занялись бы им как неотложным дознанием, быстро положив всему конец. Что же в этом было бы весёлого? Больше года Иззи, Герти и Гарри по ночам предавались приключениям, выдумывали призраков и вампиров, за которыми нужно гоняться, сочиняли страшные тайны для членов Общества Дж. Эдгара Гувера, — и вот теперь среди них возникла настоящая тайна. Драма. Головоломка. Вызов. Их самоуважение, их честность, их честь требовали, чтобы они сами добрались до правды в этом деле, ибо это было поручено именно им, а не их родителям. Они не могли уклониться от своего долга.

В апреле и до середины мая мёртвые существа время от времени появлялись в неожиданных местах. Вторая птица. Третья мышь. Особенно тяжко было увидеть милого маленького кролика из весеннего выводка — с кровью вокруг носа и рта, но без единой раны. Потом мор прекратился. Птица, мышь, мышь, птица, мышь, кролик. По мере того как проходило время и новые трупики не появлялись, Изадора всё охотнее склонялась к мысли, что, возможно, никакой человеческой руки за этими странными происшествиями не стояло. Если какой-нибудь извращённый человек и впрямь мучил их мёртвыми тварями, то какова была его цель, какое послание он хотел передать? Даже у безумцев, не меньше чем у здравомыслящих граждан, имеются свои побуждения. Если целью было напугать и отвратить детей Фэрчайлдов, зачем останавливаться? Безумцы ведь не славятся тем, что так легко теряют интерес к своим навязчивым идеям.

Теперь, спустя месяцы, он не остановился, а лишь после паузы сменил тактику. Дело о чрезмерном множестве мёртвых тварей, несомненно, было связано с недавней историей вокруг Ле Клерка, Леверета, «Даркмур-лейн» и малыша Gerber. Дело «Даркмур-лейн», если уж называть его так, казалось, указывало на человека, затаившего обиду или, по крайней мере, убеждённого, что он выполняет некую миссию по исправлению несправедливости.