— А я люблю день после праздника. Я люблю валяться и думать, куда поеду на следующий день после того, как мне исполнится двадцать один и я наконец стану взрослой. После каждого праздника я буду отправляться в какое-нибудь экзотическое место, связанное с этим праздником. Я объеду весь мир десять раз. После Дня благодарения я, например, могла бы поехать в Турцию. Знаете, после падения Рима в пятом веке Константинополь был столицей Византийской империи тысячу лет. Это в шесть раз старше Соединённых Штатов. Каков должен быть город такой древности? Наверное, чудесный. И вот что странно: я читала, что в Турции разводят очень много коров и овец, а индеек не разводят вовсе.

Гарри сказал:

— Ты — совершенный пример того, почему я, пожалуй, и вправду съел бы целую миску шевелящихся жуков, если бы это помогло перевести разговор хоть на что-то вполовину интересное. И вообще, Константинополь теперь называется Стамбул. Если ты когда-нибудь туда поедешь, помни: во время войны они были заодно с гуннами. Тебе придётся везде ходить в шатре, чтобы только глаза было видно.

Гертруда обратилась прямо ко мне:

— Как же мне повезло, что я средний ребёнок. Первую избаловали, потому что она первая. Третьего избаловали, потому что он мальчик после двух девочек, а сын — это, видите ли, большое дело. Как ты сама можешь убедиться, избыток внимания сделал их обоих душевнобольными, тогда как я остаюсь здравомыслящей и рассудительной.

Гипотезе Гарри о следующих днях не суждено было в то двадцать восьмое ноября дорасти до статуса теории. Дверь из коридора отворилась, и в столовую вошла Анна Мэй — не в форменном платье горничной, положенном в рабочие дни, а с явными признаками тревоги.

— Я не спала. Совсем не спала всю ночь. Мне надо кое-что выложить. Ваши родители должны знать. Я слишком далеко это пустила. Я не хотела, чтобы до такого дошло. Пустила слишком далеко, потому что думала: он просто отступится. Но не он. Никогда не он. Он вцепляется в дурные мысли, как клещ в кошку. Надо было мне понимать. Где ваши родители?

Изадора вскочила на ноги.

— Я вас к ним отведу. Они в кабинете, работают над сценарием. По-моему, это фильм про пиратов, но они хотят взять на заметную роль Уоллеса Бири, так что это, должно быть, в какой-то степени комедия. Я люблю Уоллеса Бири, а вы? Он такой большой, медвежеватый, нескладный душка.

Дверь на кухню открылась, и вошла миссис Симингтон. Она удивилась, увидев Анну Мэй в праздничные выходные.

— Энни, что ты здесь делаешь?

Изадора сказала:

— Ей нужно видеть папу и маму. Я её к ним отведу. Это совсем не трудно.

Миссис Симингтон жестом велела Изадоре сесть.

— Допивай свой завтрак, юная леди. Энни, пойдём, расскажешь мне всё.

Анна Мэй пошла за своей начальницей на кухню, и дверь за ними закрылась. Мы, четверо юных сыщиков, на несколько секунд оцепенели, а потом словно получили электрический разряд и разом вылетели из-за стульев. Желание подслушать оказалось сильнее склонности поступить правильно и не совать нос не в своё дело. Но, поколебавшись и переглянувшись, мы без слов признали, что миссис Симингтон ждёт именно этого — что мы поддадимся любопытству и попадёмся с поличным. За этим последовали бы унижение, а возможно, и наказание. К тому же у двери всё равно не хватило бы места для всех наших ушей. Мы снова сели к недоеденному завтраку.

Изадора выглядела мрачно, размешивая ложку виноградного желе Welch’s в недопитом стакане апельсинового сока. Пока она не могла отправиться объезжать мир десять раз, а потому возмещала это смелостью в выборе пищевых сочетаний.

— Вот тебе и идея, будто день после праздника всегда скучен. Сейчас произойдёт что-то большое. Всё изменится. Мы будем помнить этот день всю жизнь.

Гарри возразил:

— Да кончится это тем, что всё окажется даже менее интересно, чем кот с клещами. Тот «он», о котором она говорила, — это какой-нибудь бледнолицый Элмер Гентри, в которого она влюбилась, а этот подлец украл церковные деньги и сбежал с учительницей воскресной школы.

Изадора сказала:

— Если ты хочешь стать успешным карточным шулером на пароходах Миссисипи, тебе лучше научиться разбираться в людях получше. У Анны Мэй вся жизнь висит на волоске. Она готова броситься под товарный поезд. У неё проказа или опухоль мозга, а мужчина, которого она любит, не хочет быть рядом с ней в час нужды.

Гертруда сказала:

— Когда я стану писательницей, я уж точно не буду сочинять такие дурацкие истории. Я буду писать истории, которые делают людей счастливыми, истории про говорящего мула, книги про кролика, у которого лучший друг — утка, и они вместе попадают в приключения.

Гарри сказал:

— Подвинься, Хемингуэй.

Изадора поставила на стол свой коктейль из виноградного желе и апельсинового сока, так и не попробовав его.

— А когда это ты решила стать писательницей?

Гертруда ответила:

— Да уже сто лет. По крайней мере лет восемь.

Изадора сказала:

— В два года?

Гертруда поправила:

— В два с половиной.

Брат с сёстрами продолжали быть братом и сёстрами, а мои мысли вернулись к первому дню в Брэмли-Холле. Что-то тревожило Анну Мэй с того самого момента, как я познакомилась с ней почти три месяца назад. Тогда, стоя в цепочке встречающих, она улыбнулась мне — но улыбка у неё вышла слабой и короткой. Тревога окутывала её так же несомненно, как ангела окутывает свет. Миссис Симингтон сказала, что у Анны Мэй сейчас тяжёлый период, но она человек чудесный и со временем непременно ко мне потеплеет. В первую ночь в «Брэме» мне приснилось, будто мы с Рафаэлем крадёмся по его многочисленным комнатам в поисках кого-то, кому там не место. В какой-то момент мне приснилось, что я просыпаюсь и вижу у своей постели смутную фигуру, которая стоит и смотрит на меня. Это была Анна Мэй. Ты здесь? — спросила я. Нет, — ответила она. Конечно, Анна Мэй каждый день уходила в пять часов вечера, и посетительница, сказавшая мне лишь одно слово, была эйдолоном, призраком, созданным воображением спящего. Доев завтрак, я уверила себя, что её срочный приход этим утром никак не связан с событиями сентября. Что бы ни привело её сюда на следующий день после Дня благодарения, ко мне это имело не больше отношения, чем к проказе. Просто моё воображение заразилось лихорадкой от Изадоры.

Семь часов спустя я сидела в библиотечном кресле с «Лорной Дун» Р. Д. Блэкмора, когда Франклин и Лоретта пришли рассказать мне правду о случившемся, и правда эта действительно связывала меня с встревоженной горничной. Они сели на диван напротив моего кресла. После утреннего появления к завтраку Анна Мэй пробыла в «Брэме» меньше часа. За шесть часов после её ухода мои два опекуна успели многое.

Лоретта сказала:

— Нет ни причины, ни возможности скрывать это от тебя, и мы не хотим, чтобы ты услышала всё кусками от других людей.

Франклин заверил меня, что бояться мне нечего. Сказал, что они держат всё под контролем. Хотя Лоретта была по-прежнему прекрасна, в лице у неё почти не осталось красок, и выглядела она усталой.

— Дорогая, ты ведь знаешь: в нашем деле есть хорошие люди. С некоторыми ты уже познакомилась. Познакомишься и с другими — с людьми, которых мы знаем, уважаем и которым доверяем. Бульварные газеты пишут, будто киноиндустрия полна развращённых людей. Они называют её «Голливудским Вавилоном». В этом есть доля правды, быть может, и немалая. Некоторые актёры и актрисы оказываются не готовы к славе — к такой славе, какую приносят фильмы, славе, которой прежде в истории не знал никто, — а ещё почти в одночасье на них обрушивается несметное богатство. Все знают их лица, миллионы ими восхищаются, и некоторые из них вскоре начинают восхищаться самими собой. Они превращаются в чудовищ самовлюблённости. Другие тяжело переживают утрату частной жизни и не знают, как справиться с всеобщим обожанием. Это сводит их с ума. Или же им кажется, что они этого не заслуживают, и они боятся всё потерять, выпасть из милости. Какова бы ни была их история, спасения они часто ищут в одном и том же — в кокаине, марихуане, героине. А иногда, сойдясь с глубоко безнравственными людьми, начинают делать вещи, после которых уже не уважают самих себя, пока не убеждают себя, что единственный выход — самоубийство.