— Доброе утро всем, доброе утро, — и, дав двери за собой захлопнуться, повернулась к отдельно стоящей вешалке у левой стены. Она повесила сумочку за ручки, а пальто — поверх сумочки. Когда она повернулась и увидела меня на боковом стуле, принесённом из главного дома, — я сидела в одном ряду с её тремя учениками, — она, казалось, удивилась, но не встревожилась.

— Алида! Что привело тебя сюда в это чудесное утро?

— Жажда знаний, — сказала я. — Иззи, Герти и Гарри рассказывали мне о чём-то таком умном и важном, что я просто не могу поверить, что сама ничего об этом не знаю. Они говорят, тема им не по плечу, объяснить они не могут, и я подумала, что вы, наверное, не будете против ещё одной ученицы на один день.

Обогнув свой стол, мисс Блэкторн сказала:

— Если речь о теории Альберта Эйнштейна, я упомянула о ней лишь мимоходом, чтобы раззадорить их воображение. Боюсь, я и сама её не понимаю — по крайней мере, недостаточно хорошо, чтобы посвятить ей хотя бы десять минут урока.

— О, я слышала о теории мистера Эйнштейна, мэм. Ничего о ней не знаю, совсем ничего, но почти уверена, что и знать не хочу. Слишком уж это мозголомно. Мне такое не по силам. Я говорю о совершенном мире покоя и света. С тех пор как закончилась мировая война, прошло всего двенадцать лет, а люди говорят, что скоро будет ещё одна — и куда страшнее. Мне делается жутко, когда я об этом думаю, — столько, может быть, людей погибнет. С миром что-то не так, с людьми, с тем, как они думают, — и я хочу понять, что именно пошло не так, как это исправить... если это вообще можно исправить. Я хочу жить в мире покоя и света.

После короткой заминки мисс Блэкторн сказала:

— Покой, свет и изобилие. Вот что обещано.

Переведя взгляд на детей, она добавила:

— Мы же договорились, что ни с кем об этом говорить не будем. Есть люди, которые не желают ничего понимать и начинают сердиться — даже такие умные и добрые люди, как ваши родители.

Изадора сказала:

— Мы обещали не рассказывать маме и папе — и не рассказали. Мы сказали только Алиде, потому что она одна из нас. Она уже одна из нас во всём. Мы можем хранить от всего мира хоть тысячу тайн, но друг от друга вчетвером не сможем утаить даже одной.

Мисс Блэкторн выкатила своё кресло из-за стола и села совсем рядом с нами. Она тепло улыбнулась брату и сёстрам.

— А мне иной раз казалось, что, когда я говорю с вами об этом, всё влетает вам в левое ухо и тут же вылетает через правое, — будто ничего не остаётся. Если это не так, я очень рада. Я хочу для вас только лучшего — того, что сделает вашу жизнь куда счастливее и сделает мир для вас лучше.

Со всей силой своего эльфийского обаяния Гертруда сказала:

— Ой, мисс Блэкторн, не беспокойтесь вы насчёт того, прилипает или нет. Всё, что вы нам говорите, прилипает. Всё так и остаётся у нас между ушами, потому что мы вам верим и любим вас. Иззи и я вас любим, и даже Гарри любит, просто не признаётся, потому что он мальчишка.

Гарри издал звук отвращения и уставился в свою парту, будто слишком смущался встретиться с мисс Блэкторн взглядом, — как это бывает с мальчиками, когда вдруг обнаруживается, что чувства у них такие же размякшие, как и любые чувства, на какие способны девочки.

Внезапно мне показалось, что все трое моих друзей — прирождённые актёры, способные вполне сносно сыграть во всём, что написал бард из Эйвона.

Глаза мисс Блэкторн наполнились невыплаканными слезами. Её рот смягчился. И, когда она заговорила, в её голосе звучала искренность:

— Вы все такие особенные. Для меня благословение — быть в «Брэме», быть частью вашей жизни. Когда я стану старой и седой, я сочту свою жизнь удавшейся, если помогу вам пройти через тёмные времена и прийти к той мудрости, которая обеспечит вам счастье.

Она подкатила своё кресло ещё ближе и наклонилась вперёд, словно укрывая нас волнующим плащом высоконравственного заговора.

— Всегда находятся люди, которые воображают, будто знают всё и будто их путь — единственно верный. Это Закрытые Умы, и трагедия человечества в том, что Закрытые Умы слишком часто правят всеми остальными. Тридцать лет назад более мудрые люди, понимавшие важность евгеники, были вынуждены скрывать свою приверженность ей и тайно трудиться ради лучшего мира. Но год за годом это дело обретало всё больше сторонников и становилось всё более уважаемым. Однако дети вашего возраста всё ещё угнетены взрослыми, которые считают, будто вы слишком слабоумны, чтобы вам можно было говорить некоторые суровые истины.

Мисс Блэкторн обращалась главным образом ко мне, потому что именно я делала вид, будто ничего не знаю об этой теме, тогда как брат с сёстрами уже давно подвергались её пропаганде. Она заговорила о кузене Чарльза Дарвина, мистере Фрэнсисе Гальтоне, который основал евгеническое движение с намерением улучшить человеческий генофонд — выявлять людей с наилучшими наследственными задатками и поощрять их к деторождению. Вскоре евгеники захотели направлять эволюцию человека более решительно — путём принудительной стерилизации «непригодных», чтобы не дать им размножаться. Это предложение поддержали лучшие университеты, самые яркие журналисты, самые богатые филантропы и федеральное правительство. Президент Теодор Рузвельт тоже его одобрял. Начались обязательные стерилизации.

— Представь себе, Алида, мы наконец начали прекращать размножение слабоумных, нищих, пьяниц, преступников всех мастей, даже мелких преступников, эпилептиков, душевнобольных... слепых, глухих, немых. То же самое делали в Соединённом Королевстве, в Австралии, в Канаде, особенно в Германии. Многим из тех, кто подвергает цивилизацию риску своим дурным поведением, своими нелепыми теориями, своей слабостью, уже не позволили заражать будущие поколения. Сотни знаменитых художников, писателей, актёров и педагогов поддержали евгенику. Джордж Бернард Шоу, Маргарет Сэнгер, Кларенс Дэрроу, Вудро Вильсон — и ещё, и ещё.

Мисс Блэкторн слегка задыхалась от возбуждения.

— К 1920 году четыреста университетов и колледжей уже преподавали евгенику. В 1927-м, после того как Верховный суд одобрил обязательную по закону стерилизацию непригодных людей, тридцать шесть тысяч человек лишились возможности производить потомство. Мы надеялись хотя бы на сто тысяч в 1928 году, на двести тысяч — в следующем. Мы уже могли бы идти к покою, свету, изобилию, к миру без преступности, с более умным населением, могли бы за десять-двадцать лет прийти к Утопии. Но начался откат. Несмотря на все свои несомненные успехи, евгеника была осуждена невеждами самого разного рода. Людей, понимающих её правоту, её сияющее обещание, оклеветали. О мотивах их лгут. Если нам дорого будущее, мы ни за что не должны отказываться от борьбы, но в нынешних обстоятельствах нам приходится трудиться ради наших идеалов за кулисами. Для этого нужны мудрость, мужество и хитроумное планирование. Хочешь лучшего мира? Я хочу. О, как же я хочу этого. Я хочу этого для вас. Когда мы достигнем Утопии, меня, конечно, уже не будет в живых, но я хочу её для вас.

— Мир без преступников, — сказала я, — где нищета устранена, болезней гораздо меньше, глупцы не совершают глупостей, плохих людей нет вовсе, есть только умные люди, только очень умные. Кто же может быть против такого? Эти люди, которые вызвали откат, — господи, должно быть, они очень глупые или очень злые, а может, и то и другое сразу. Скорее всего, и то и другое. У меня только один вопрос. Одного я не понимаю. Когда вы перечисляли тех, кому не следует размножаться, вы запнулись между «душевнобольными» и «слепыми». Кого вы пропустили между «душевнобольными» и «слепыми»?

Мисс Блэкторн сбилась с нравственного пути, а может, и вовсе нравственно обанкротилась, пребывая в упоении безумной идеологией, этой безбожной религией, — но дурой она не была. В ту же секунду, как я задала свой вопрос, она поняла, что я вовсе не невинная искательница знания, что у меня есть своя цель. Этот список стоял в антиевгенической книге из библиотеки Брэмли-Холла. По мере того как её лицо бледнело, глаза становились всё более ярко-синими. В некоторых обстоятельствах молчание может быть оружием; она решила, что это единственное оружие, какое у неё есть, и вид у неё был такой, словно ей хотелось, чтобы оно могло резать, как закалённая сталь меча. Для неё дети перестали существовать; она не удостоила их ни взглядом, ни словом.