— Я, пока тебя ждала, прикончила уже больше половины этих конфет. Думала, к тому времени, как ты наконец придёшь, растолстею до Оливера Харди. Почему ты несёшь ящик? Тебя в него вырвало? До туалета не успела? Тебя затошнило от сюжета или от прозы? Или и от того и от другого?

Обойдя кровать, я сказала:

— Ой, замолчи, глупый гений. Я сейчас к тебе полезу. Больше не набивайся шоколадом. Мне нужна моя доля — утопить ревность в сахаре.

Я забралась на кровать с ящиком от туалетного столика, в котором лежала рукопись. Она предвидела мой приход и уже навалила рядом со своими ещё подушек. Между нами стояли две коробки салфеток.

— Они нам не понадобятся. Давай сразу к делу. Девочка, твоя ремесленная выучка великолепна. Я бы никогда не подумала, что ты знаешь по-английски больше самого примитивного, ровно столько, чтобы разговаривать с Рафаэлем и время от времени вставлять детские замечания, пока остальные из нас ведут утончённую беседу, — но ты доказала, что я ошибалась.

— Ты, конечно, умеешь поднять девушке настроение.

— Я высмеивала твою не к месту самоуничижительность.

— Да уж, тут трудно было ошибиться в намерении. Это правда хорошо, Адди? Хоть сколько-то хорошо? Не сюсюкай со мной.

— Твоя ремесленная выучка правда превосходна. Дважды ты решила, что требуется сослагательное наклонение, хотя оно не требовалось, и один раз неправильно употребила точку с запятой.

— Да ну тебя к чёрту!

— Ты умеешь быть лаконичной. Проза течёт, течёт так гладко.

— Понос тоже течёт. И рвота течёт.

— К счастью, в этой прекрасной повести ты не написала ничего подобного. На будущее просто следи за собой, когда почувствуешь такой порыв. Твой стиль — это совсем другое, не то же самое, что правильное употребление английского.

— Насколько же всё воняет?

— О, пахнет, как роза. Твои обороты, ритм, сравнения, метафоры — всё остальное. Это своеобразно. Это твоё. Это ты. Стиль ещё не вполне зрелый, но…

— Да ну тебя к чёрту!

— Не вполне зрелый, но для девушки восемнадцати лет…

— Восемнадцати с хвостиком.

— …это поразительно. Я серьёзно, Герти. Я не морочу тебе голову. Хочешь, мы пройдёмся по тексту страница за страницей, и я отмечу самое сильное и самое слабое?

— Я так понимаю, на обсуждение сильных мест уйдёт до понедельника?

— Как минимум до позднего воскресного вечера, — сказала я, — если только ты не станешь тратить слишком много времени на самолюбование после каждого комплимента.

Она протянула мне коробку с конфетами.

— Подкрепись.

Через полчаса, когда я закончила говорить о семнадцатой странице, вынула её из ящика и отложила в сторону, Герти положила руку на мою и мягко сжала.

— Я правильно понимаю, что ты пытаешься мне сказать?

— Слишком уж сладкая подводка для смешной колкости. Я не опущусь до этого. Как тебе кажется, что именно я пытаюсь тебе сказать?

— Мне почти страшно это произнести.

— Давай найдём Рафаэля. Может, ты напишешь это на бумажке, а он прочтёт мне вслух.

Её милое, юное лицо сделалось ещё глаже, когда глаза расширились — словно возможность, мелькнувшая в её воображении, была настолько животворной, что стёрла и те немногие отметины, какие уже успели оставить на нём годы.

— Адди, ты пытаешься сказать… Ты хочешь сказать… Неужели ты правда думаешь, что эту повесть можно опубликовать?

— Несмотря на нынешнюю скверную экономику, ещё не все журналы закрылись. Их по-прежнему немало выходит каждый месяц, и многие печатают рассказы, новеллеты и повести. Я бы сказала, что не один журнал заплатил бы за такую вещь.

Герти посмотрела на меня так, словно я только что свалилась с неба, пробила крышу, приземлилась на кровать и объявила, что я Питер Пэн. Она отпустила мою руку, откинулась на свою гору подушек, уставилась в потолок и сказала:

— Уф-ф.

— Я хочу прочитать всё остальное, что ты написала за эти два года. Эта повесть не может быть случайностью. Может, это лучшее, что у тебя есть, но я почему-то так не думаю.

— Даже если всё…

Я подождала, а потом сказала:

— Если это была законченная мысль, мне нужен перевод.

— Даже если всё, что я написала, переписала и наконец сочла законченным… даже если всё это годится для публикации, стала бы я?..

— Стала бы — что?

— Публиковать.

— А почему нет?

Она перевела взгляд с потолка на меня.

— Эта вещь тебя хоть в какой-то момент раздавила? Хоть наполовину растрясла тебе сердце на куски?

— Нет. Но она меня тронула. Она меня очень развлекла и не раз доводила почти до слёз. Для любого писателя уже одно это было бы причиной для радости.

— Но если я начну печататься прежде, чем сумею сшибать читателя с ног, просто расплющивать его эмоционально, не навесят ли на меня ярлык определённого рода писательницы ещё до того, как я стану той писательницей, какой больше всего хочу стать?

— Послушай, милая, я знаю, тебя страшно тянет жестоко нападать на читателей, разбивать им сердца так, чтобы потом нужен был кардиолог, и доводить до того, чтобы они так рыдали над книгой, что страницы превращались в мокрую тряпку. Но, может быть, тебе стоит немного умерить этот психопатический порыв и пока ограничиться тем, чтобы травмировать их на всю жизнь.

— Ты ужасно саркастический человек, Эдиэл Фэрчайлд.

— И тебе это нравится. Я всего лишь говорю: все с чего-то начинают.

Она села, оторвавшись от подушек, и скрестила ноги по-йоговски.

— Ты что, забыла, что я богатенькая соплячка?

— Насколько я помню, когда речь шла о твоём трастовом фонде и праве на родительское наследство, ты предпочитала называться «богатенькой козявкой».

— Ты и правда всё помнишь, да?

— Это не всегда благословение.

Она выхватила из коробки конфету, сунула в рот и принялась жевать. Проглотив, сказала:

— Я вот к чему. Если у меня и правда есть талант и ты не врёшь мне из каких-нибудь зловещих побуждений, то зачем мне спешить? С той уверенностью, которую ты мне дала, при том непристойном привилегированном положении богатенькой козявки, почему бы мне не не торопиться и не писать именно то, что я больше всего хочу писать? И в объёме романа.

— Это, конечно, твой выбор. И план неплохой. Но я всё равно хочу прочитать всё, что ты уже довела до конца.

— Я и хочу, чтобы ты прочитала. И будь честна. Я прямо сейчас соберу всю эту кучу дерьма и помогу тебе донести её до комнаты. — Она соскочила с кровати. — Ты уверена, что для целей трастового фонда и завещания я не хотела называться «богатеньким комком мокроты»?

— Ты вспоминаешь просьбу Иззи. И там было: «богатенький отхарканный комок мокроты».

— Ого. Живописно. Может, настоящая писательница в семье всё-таки она.

Весь корпус её законченных на тот момент вещей состоял из шести новеллет и девяти повестей, каждая — в манильском конверте, общим объёмом в 364 000 слов. Я понесла ящик от туалетного столика и коробку с тем, что осталось от шоколадных конфет, а Герти — стопку рукописей — ко мне. Мы обнялись и поцеловали друг друга. Она сказала, что мне не следует читать все пятнадцать вещей в ту же ночь — не в моём опасно пересахаренном состоянии, не проглатывая страницы с диабетическим неистовством. Я пообещала сразу лечь спать и прийти в себя.

Однако, когда она ушла, я прочла одну из повестей. Она сбила меня с ног и расплющила эмоционально. Правда. У Герти был дар, в котором мир отчаянно нуждался. По-своему, скромно, вопреки всем обстоятельствам, хотя я была всего лишь уродкой, целиком зависящей от чужой доброты, я всё же стала крошечной частью чего-то важного. Я была любящей сестрой человека, который, возможно, однажды принесёт радость и надежду множеству читателей. А ещё были Иззи и Гарри — их жизни я, быть может, тоже изменила, как они изменили мою; и все мы вместе, возможно, создавали удачу для знакомых нам людей и для других, которые навсегда останутся нам чужими. В те ранние субботние часы я никогда ещё не была так счастлива. И в тот миг я забыла самый важный совет, который дала мне Хармони. Я перестала быть настороже.