— Трудновато было бы набрать аудиторию, если бы мои тексты доводили людей до самоубийства. — Она отложила подушку. — Я ведь пришла сюда как трагическая королева, да? Сделай вид, что ничего этого не было.

— Милая, ты уже два года колотишь по клавишам. Может, было бы полезно услышать мнение читателя. Писатели пишут не для того, чтобы их читали только они сами, но и другие люди.

— Откуда это у тебя? Мне никогда не приходило в голову посмотреть на это так. Это что, Шекспир? — Она вздохнула и покачала головой. — Не слушай меня. То есть слушай, но не принимай близко к сердцу ничего, что я говорю.

— Кто-то только что что-то сказал?

— Знаешь, в чём дело? — спросила она. — Иззи там, в большом мире, поёт с оркестром, живёт своей мечтой, а я буксую на месте.

— На следующей неделе она приедет домой на три дня. Мы можем среди ночи наброситься на неё и как следует её отметелить.

— Мать с отцом не одобрят насилие в «Брэме».

— Мы знаем, где она остановится в Сан-Диего, когда уедет отсюда. У тебя есть водительские права. Ты можешь в любое время взять семейную машину. Нам нужна только бейсбольная бита.

— Сомневаюсь, что мне от этого станет легче. Всё-таки я её люблю. — Она подалась на край дивана и наклонилась ко мне. — Может, мне и правда помог бы чей-то отзыв.

— И почему это не пришло мне в голову?

— Ты могла бы прочитать одну повесть и высказать честное мнение? Жёсткое и правдивое, безо всякого сюсюканья?

— Да.

— Если это дерьмо, ты не станешь щадить меня?

— Если понадобится, я тебя выпотрошу.

— Правда?

— Правда.

— Как чудесно. После того как ты разнесёшь меня своей правдой, можешь потом чуть-чуть меня понянчить.

— Если только вещь не настолько хороша, что никакое сюсюканье тебе не понадобится.

— Вот это было бы диво.

— А как называется эта повесть?

— Я написала несколько. Надо решить, какую дать. Мне придётся перечитать их все и подумать. Дай мне пару дней. Дай неделю. Я хочу выбрать правильную. Наименее дерьмовую. Дай месяц.

Я подалась вперёд в кресле, потирая руки, как злобная ведьма из сказки.

— В следующий четверг утром Иззи уедет отсюда. Рукопись я приму от тебя не позднее пятничного ужина. Если обещанная повесть не будет предоставлена, то, вернувшись к себе, ты обнаружишь очень большую кучу дохлых крыс, которых должна будешь напрясть для меня в золото.

— Хм. Вообще-то обычно это солома.

— Да, обычно солома. Но на этот раз — крысы. Большие, сочные, подгнившие дохлые крысы.

Неделя прошла. Изадора приехала на три дня и в четверг уехала обратно в Сан-Диего. Когда в пятницу к ужину мы впятером вошли в столовую, я нарочито заглянула под свой стул, и Лоретта спросила, не уронила ли я чего.

— Нет. Мне показалось, я увидела одну из игрушек Рафаэля — ту, что похожа то ли на белку, то ли на крысу. Но тут ничего нет. Просто тень.

Когда мы расселись, Герти сказала:

— Если ты ищешь кучу крыс, не трудись искать у меня в комнате. Мне куча крыс не требуется.

Лоретта сказала:

— С какой это стати Адди искать кучу крыс?

— У нас что, завелись крысы? — спросил Франклин. — Мыши в гараже бывали, но крыс никогда, уж тем более в доме.

Салаты уже стояли перед нами, и Герти, взяв вилку, сказала:

— После того как гамельнский крысолов увёл крыс в реку, в Гамельне ни одной не осталось. Он мой герой.

— Но когда ему не заплатили, — сказал Гарри, — он загипнотизировал музыкой всех детей и утопил их в той же реке. Для меня это не герой.

— Ну, — сказала Герти, — если бы у тебя был контракт на то, чтобы прясть крыс в золото, и сама задача была бы тебе отвратительна, может, ты бы отнёсся к нему помягче.

Я сказала:

— Может, в Гамельне крыс и не осталось, но в Калифорнии их сколько угодно. Найти целую кучу легко. Волшебную прялку — пожалуй, труднее.

Заговорив почти сразу за мной, так быстро, что у её родителей не осталось ни малейшего шанса высказать вслух своё недоумение, — в этом и состояла суть игры, — Герти сказала:

— Та, которая рассчитывает разбогатеть на крысином золоте, будет разочарована, обнаружив, что именно то, что она считала невозможным, уже ждёт её под подушкой.

— Франклин, — сказала Лоретта, — дети, похоже, весь день просидели в винном погребе.

Франклин сказал:

— Девочки разговаривают кодом о чём-то, о чём не хотят нам рассказывать. Во всяком случае, я надеюсь, что именно это происходит. Психиатры берут бешеные деньги.

— Я ни о каком коде не знаю, — сказал Гарри.

— Ничего, сынок. Со временем ты поймёшь: половину всего, что женщины говорят друг другу, они говорят кодом, чтобы мы не догадались, что именно они правят миром.

— С этого дня, — сказала Лоретта, — единственный код, который дозволен за столом, будет между твоим отцом и мной. И никаких разговоров о крысах во время еды.

— Ты лишаешь ужин всего веселья, — сказал Гарри.

— Шеф Латтуада не хотел бы это услышать, — сказала Лоретта. — И только у него есть власть устроить так, чтобы веселья действительно не стало, просто в назидание тебе.

После ужина я сразу пошла к себе. В спальне под подушкой лежал манильский конверт с пачкой машинописных листов. На конверте аккуратным почерком Герти было выведено: Только правда мне поможет. Жду, когда меня выпотрошат.

Повесть называлась «Вниз по лестнице спиной вперёд». Семьдесят шесть страниц через два интервала. На первой странице не было имени автора — словно она не хотела признаваться, что написала эту вещь, пока кто-нибудь не подтвердит, что тут нет ничего постыдного.

Один из ящиков моего туалетного столика был как раз размером с листы, на которых была напечатана повесть. Я вынула его, отнесла в гостиную и уложила туда страницы, чтобы они не скользили, пока я читаю. Я села в кресло, положив на колени декоративную подушку, а на подушку — ящик. Каждую дочитанную страницу я собиралась откладывать на столик рядом с креслом. Ручки у меня не было, потому что при первом чтении я вовсе не намеревалась анализировать текст и делать пометки.

Я помедлила. Мне не терпелось прочитать эту повесть, узнать, благословлён ли её труд талантом. Но из тех тысяч книг, что я прочла, моё мнение о них имело значение лишь для меня самой. Никогда прежде автор не ждал в нескольких комнатах от меня, жаждая услышать мой отзыв. Никогда прежде автором не был человек, которого я любила сильнее, чем саму себя. Я обещала ей честную оценку, а Герти знала меня достаточно хорошо и была достаточно проницательна, чтобы уловить малейшую натяжку или уклонение от того, что я на самом деле думаю о её работе. Я сидела, держа у себя на коленях её сердце — сердце, которое она раскрыла на семидесяти шести страницах, — и едва не оцепенела, представляя, какие раны могу нанести даже самый мягкий отказ. К любому из искусств — а художественная проза относится к их числу — можно подойти легко, как к хобби или проверке собственной творческой способности, и тогда результатом время от времени будет приятная вещь добротного ремесленного уровня, но почти никогда — произведение искусства. Та страстность, с какой Герти отдавалась письму, подсказывала мне, что в ближайшей перспективе она согласилась бы, в крайнем случае, на оценку «хороший мастер», но только если при этом можно было бы честно сказать, что бледная возможность искусства уже бродит по иначе вполне обыденным покоям её повести, и что неослабным трудом она непременно сумеет воплотить её во плоти в будущих своих работах. Моё колебание перед началом чтения длилось, должно быть, около получаса, пока я не напомнила себе, что Герти, при всех своих привилегиях, всё же одна из нас — созданная Богом, но выпущенная его избранным производителем, матерью-природой, и выкашлянная в мир недоделанной во время частичного сбоя её механизма. Герти не была хрупкой хрустальной вазой, которую можно разбить протянутой высокой нотой. Опыт закалил её, как закалил и меня.

И я стала читать её повесть — с тревожным ожиданием. Потом прочла все семьдесят шесть страниц снова — уже с облегчением и всё нарастающим восторгом. В третий раз я заставила себя читать с суровой целью: выискивать тонкие недостатки, которые могла пропустить прежде. В половине второго ночи я собрала страницы по порядку и поспешила по коридору к ней — собираясь разбудить её. Дверь стояла приоткрытой, изнутри падал свет. Она сидела в постели, подпертая грудой подушек, а на коленях у неё лежала двухъярусная коробка шоколадных конфет.