Пока Капитан говорил, нельзя было не заметить, до чего он самодоволен, до чего уверен в своём положении и во власти над нами. Я слишком хорошо его знала: в дела — да и вообще во всё на свете — он привносил расчётливость карточного игрока, который иногда может проиграть сдачу, но почти никогда не проигрывает партию. Хотя Лоретта и Франклин знали его хуже, чем я, они тоже поняли: у него есть причины для самодовольства; при всей своей ярости они не перебивали его.

— Когда держишь аттракцион «десять-в-одном», постоянно возникает проблема с персоналом. У многих человеческих диковин серьёзные болезни, живут они недолго. Всё время у тебя мрут. А те, кто достаточно диковинен, — настоящие уродцы, — сами к тебе устраиваться не приходят. Их надо находить, а на каждом углу они не стоят. Нужно обзаводиться связями в определённых медицинских кругах, среди репортёров жёлтых газетёнок, которые забивают полосы всем странным и разложившимся. Хочу, чтобы вы понимали: когда наводка срабатывает, это недёшево. Может, вам кажется, что я тут жадничаю, но у меня есть расходы. Я должен щедро платить информаторам, иначе их потеряю. Я должен договариваться с родителями или с тем учреждением, на попечении которого находится уродец. Если уродец настолько умён, что понимает собственную цену, я должен отстёгивать ему долю. Они ведь не попадают ко мне такими юными и беспомощными, как Алина. Когда я владел Музеем диковин, я со всеми обходился честно. Потому-то, хоть я и вышел из дела, мне до сих пор шлют наводки старые связи. И эта наводка пришла как нельзя вовремя. Потребность в свежем капитале стала у меня совсем уж острой. Я уже понемногу впадал в уныние, не находя способа убедить вас, что страховка на Алиду Аддиэл — вещь необходимая. И тут вдруг судьба подкинула мне весть о самом невероятном номере для аттракциона «десять-в-одном», какой я только видел. Со мной он очень хороший мальчик. Очень хороший и благодарный. Но когда я велю ему быть плохим, он умеет быть по-настоящему плохим. И получает от этого огромное удовольствие. Если бы он очень плохо обошёлся с вашей девушкой, я был бы далеко, и алиби у меня было бы безупречное. Если бы его каким-то образом схватили, ко мне его не привязать никогда. Да и живым он не дастся. Даже если его поймают, он знает меня под именем, которое не моё. И имя, которое он знает, — не то, под которым я теперь живу. Купив этого мальчика, я так старательно отсёк себя от собственного прошлого и всех, кого когда-либо знал, что хоть сотня агентов Пинкертона меня не найдёт. Ну что? Достаточно ли я ясно изложил положение дел? Вы понимаете, от какого риска было бы благоразумно купить страховой полис?

— Вы угрожаете убийством, мистер Фарнам, — сказала Лоретта, сжав мою руку — чтобы утешить меня, но, наверное, и себя тоже.

— Не угрожаю, миссис Фэрчайлд. Я по-дружески предупреждаю.

— Это что же, «Убийство на улице Морг», только вы тут в роли матроса с орангутангом, который режет людей? — спросил Франклин; не то чтобы он не верил, но уж точно сомневался.

Капитан выглядел искренне озадаченным.

— Орангутанг?

— Он не читатель, — сказала я. — И не морочит нам голову пережёванным По. Если его мальчик реален, то он никакой не орангутанг.

Сомневаюсь, что сумею передать, до чего чудовищно это было: сидеть на ухоженной лужайке под синим и бесптичьим небом, словно сейчас дворецкий и горничные вынесут столик и поставят его между нами и Капитаном — столик, чайный сервиз, маленькую цветочную композицию и блюдо изысканных пирожных. Белый кролик ещё не явился, но Безумный Шляпник уже был среди нас.

— Орангутанг? — сказал Капитан. — Ну, разумеется, он не что-то подобное. Я бы не проехал тысячу миль, чтобы заключить сделку по приобретению обезьяны, как проехал ради своего мальчика.

Возможно, Франклин вспомнил лживых студийных начальников, с которыми ему доводилось иметь дело.

— Откуда нам знать, что этот ваш «мальчик» вообще существует?

Сцепив пальцы на внушительном животе, Капитан походил на газетную карикатуру самодовольного барона-разбойника, который размышляет, не пора ли выселить из домов ещё миллион вдов. Когда его правдивость поставили под сомнение, он изобразил скорбную мину и долго смотрел на свои руки так, будто сложил их в молитве за душу хозяина дома, этого сомневающегося Фомы. Наконец он поднял голову и встретился с нами взглядом.

— Если вам недостаточно одной только моей честной речи, чтобы купить полис страхования жизни для этой молодой леди, я предъявлю доказательства своей благонадёжности. Мой мальчик однажды ночью наведается в Брэмли-Холл и оставит неопровержимое доказательство, что он здесь был и что он именно таков, как я вам сказал. Доказательство, о котором вы пожалеете, раз уж сами на нём настояли; доказательство, которое причинит вам горе. И тогда за все мои хлопоты цена полиса поднимется до ста пятидесяти тысяч. Разумеется, вы сейчас думаете: если заплатите, сколько раз потом мне захочется продлевать этот полис? Не отрицаю, у меня много недостатков, но жадность к их числу не относится. Этот единственный взнос купит вам страхование на всю жизнь.

Франклин был раздражён, но самообладания не терял. В его голосе даже слышалось нечто вроде уважения.

— Капитан Фарнам, вы удивительное создание.

— Благодарю вас, сэр. С сожалением признаю: мир настолько суров, что временами и нам приходится быть суровыми, чтобы в нём выжить.

Лоретта попыталась сохранить такое же спокойствие, как Франклин, но в её голосе резкость всё же звучала.

— Думаю, я могу говорить и от имени мужа: скорее в аду появятся белые медведи и пингвины, чем мы дадим вам хотя бы доллар. Лучше уж мы потратим всё до последнего, чтобы сделать «Брэм» неприступным и нанять целый взвод охраны.

— Согласен, — сказал Франклин.

Капитан улыбнулся и кивнул, как опытный страховой агент, привыкший к сопротивлению клиентов.

— Я понимаю вашу детскую вспыльчивость и уверен, что как успешные предприниматели вы сумеете преодолеть недовольство и подойти к делу по-деловому. Должен вам сказать: какие бы невероятные меры вы ни приняли, укрепляя поместье, природа моего мальчика, сама его диковинность такова, что удержать его снаружи невозможно. А что до ваших опасений насчёт будущих взносов — этот полис единственный и неповторимый, даже если бы я желал иного. Мальчик — это орудие, которое позволяет мне сделать то, о чём я вас предупредил: если не заплатите, будет так, как я сказал. Пока что он видит во мне спасителя и рад подчиняться. Но со временем станет менее… управляемым. Уже сейчас он меня пугает, хотя я не смею дать ему это понять. После того как он впервые посетит ваш прелестный дом и вы поймёте, что сто пятьдесят тысяч — сущая мелочь за гарантию того, что он сюда не вернётся, после того как я получу деньги, я его убью. Есть кое-что, что он делает… то, как он на меня смотрит… Надо быть сумасшедшим, чтобы думать, будто я смогу долго его контролировать и использовать.

Если Франклин уже был готов немедленно выгнать Капитана с территории, то тихая дрожь ужаса в его голосе заставила его поколебаться — как и явная тревога, проступившая на широком лице. Лоретту это, похоже, тоже задело. Капитан был зазывалой, до пугающего эффективным продавцом преувеличенных свойств чего угодно, умеющим заставить любую гиперболу звучать правдоподобно. Но тягаться с великими актёрами американской сцены он не мог. Я видела: он не притворяется. Этого мальчика он в самом деле страшился.

— Убить его? — ужаснулась Лоретта. — Вы используете его, а потом убьёте? И рассказываете нам об этом так, словно хотите нас успокоить, тогда как на деле пытаетесь сделать нас нравственными соучастниками убийства.

Капитан отмахнулся, словно сметал её тревогу.

— Это будет не убийство. Самооборона — не убийство. Помимо физических уродств, мальчик — хладнокровный психопат. Если бы мы знали всё, что он уже сделал, уверен, все бы сочли: казнь вполне заслужена.

— Уверены, да? Вы называете его мальчиком. Сколько ему лет?