– Петр Александрович! Что с вами⁈ Воды! Врача! Немедленно!
Все повскакивали с мест. Кто‑то звонит, кто‑то мечется, кто‑то кричит. Хватаю бутылку со столика, чтобы осмотреть. В голове только одна мысль: отравление? Покушение? Кто‑то хотел убить графа прямо здесь, за столом, на глазах у всех?
Граф сидит, не в силах вымолвить ни слова, только хрипит и таращится на нас.
– Не двигайте его! – кричит княгиня.
– Вызовите скорую!
Паника нарастает. Я сжимаю бутылку и понимаю: сейчас начнется такое, что мало не покажется. Интриги, обвинения, разборки. И мы в самом центре этого.
Граф все еще молчит, только шевелит губами, будто пытаясь что‑то сказать, но слова застревают где‑то внутри. А вино на скатерти… оно светится. Слабо, едва заметно, но светится.
И тут граф, наконец, открывает рот, чтобы что‑то сказать, и вместо обычных слов выдает:
– Какой прекрасный здесь обед, я скажу вам без прикрас,
Вино искрится, словно свет, и радует всех нас!
Все за столом замирают. Граф округляет глаза, явно не понимая, что происходит.
– Петр Александрович, – осторожно спрашивает княгиня Оболенская, – вы в порядке?
– Я в полном порядке, лишь слегка удивлен,
Но почему я говорю… как будто я влюблен?
Граф хлопает себя по губам.
– Что за черт? Я не хотел… О, черт, опять я рифму спел!
Барон Врангель, сидящий рядом, приподнимает очки и с интересом тянется к бутылке:
– Позвольте и мне попробовать? Это крайне любопытный феномен…
– Не смейте! – рявкает граф, но поздно: барон уже налил себе, глотнул – и тут же выдает:
– О дивный вкус, о дивный аромат!
Теперь и я, как видно, виноват!
Язык мой сам слагает мне сонеты,
Хотя мне крайне чуждо это…
Он смотрит на бокал с ужасом и восхищением одновременно.
Княгиня Оболенская прыскает в салфетку, но быстро берет себя в руки. Гром у двери давит усмешку, прикрываясь кулаком. Даже у меня уголки губ дергаются.
Воронцов бледнеет, потом краснеет, потом вскакивает:
– Что это значит⁈ – Он подзывает сомелье, тот подбегает, дрожа как осиновый лист. – Откуда это вино? Кто подавал?
– Князь, – лепечет сомелье, – это… это из вашей личной коллекции. Вы сами утром распорядились принести эту бутылку для особых гостей. Вот, я все помню, вы сказали: «Сегодня будет важный обед, подайте лучшее».
Воронцов хмурится:
– Я такого не говорил. Я просил приготовить вино из подвала, но не это. Я эту бутылку вообще первый раз вижу!
Граф Шувалов, который все это время сидел с трагическим выражением лица, вдруг изрекает:
– Коль вино не то и сомелье врет,
Значит, кто‑то против нас заговор ведет.
Язык мой – враг мой, но теперь вдвойне,
Обидно, братцы, стало очень мне!
Княгиня Оболенская уже не скрывает смеха, прикрываясь веером. Барон Врангель пытается заговорить прозой, но у него выходит:
– Я предлагаю изучить сей инцидент,
Чтоб дать научный аргумент!
Кто подменил, зачем и как –
Вот в чем вопрос, и это не пустяк!
Воронцов мечется между гневом и растерянностью. Остальные аристократы перешептываются, косясь то на бутылку, то на графа с бароном.
Я понимаю, что пора вмешаться. Встаю, забираю бутылку со столика, внимательно осматриваю. На донышке – слабый фиолетовый отсвет.
– Господа, – говорю я спокойно, – позвольте предложить. Вино явно с добавкой, и, судя по эффекту, безвредной. Кто‑то просто решил пошутить, причем довольно безобидно. Я заберу бутылку в нашу лабораторию при научном обществе, мы проведем анализ и выясним, что это за вещество. А граф и барон, – я с трудом сдерживаю улыбку, – через несколько часов придут в норму, уверен.
Воронцов смотрит на меня, потом на бутылку:
– А если это не безвредно? Если это покушение?
– Если бы это было покушение, – пожимаю плечами, – граф уже лежал бы без чувств, а не радовал нас поэзией. Это скорее чья‑то глупая шутка. Или испытание нового средства для поднятия настроения.
Граф Шувалов, услышав это, выдает:
– Шутка? Ну, шутники, держитесь!
Я вам еще припомню эту дикость!
Но если честно, черт возьми, забавно,
Хотя и очень, очень неприятно!
Княгиня Оболенская уже откровенно хохочет, уткнувшись в плечо соседа. Барон Врангель пытается что‑то записывать в блокнот, но рука дрожит от смеха.
Воронцов, видя, что паника улеглась, выдыхает:
– Господин Серпов, я вам доверяю. Заберите это чертово вино и разберитесь. Если узнаете, чья это работа, сообщите мне лично. Я с ними сам поговорю.
– Договорились, – киваю я, пряча бутылку в сумку.
Граф Шувалов встает, пытаясь сохранить достоинство:
– Я удаляюсь, господа, пока
Не наговорил тут лишнего пока.
Прощайте, и простите мой позор,
Являющий собой словесный разговор.
Он выходит, сопровождаемый смешками. Барон Врангель тоже поднимается, но запинается и выдает:
– И я пойду, пожалуй, в кабинет,
Чтоб сочинить про это все куплет…
– Михаил Борисович, не надо! – кричит ему вслед княгиня, но барон уже скрылся.
Мы с Громом переглядываемся. Он еле сдерживается.
Выходим на улицу. Гром, едва дверь закрывается, сгибается пополам:
– Стихами! Они говорят стихами! Я не выдержу, это лучший день в моей жизни!
– Заткнись, – шиплю я, но сам улыбаюсь. – Петров, завтра с утра займись бутылкой. Узнай, откуда она, кто ее мог подменить и чем таким нашпиговать.
– А если это просто вино с добавками? – пожимает плечами Гром, все еще давясь смехом.
– Тогда граф и барон будут говорить стихами до конца недели. И это станет лучшей рекламой ресторана. Представляешь вывеску: «У нас подают поэтическое вино!»
Садимся в машину. Я смотрю на бутылку в своих руках. Кто‑то подменил вино. И этот кто‑то явно целился в Воронцова или его гостей. Хорошо, что эффект оказался комичным. Но могло быть и хуже.
– Артем, – подает голос Петров, – а если бы это я выпил?
– Ты бы сейчас считал убытки в стихотворной форме. Представляешь, какой был бы хит на ярмарке тщеславия?
Петров обиженно замолкает. Гром заводит мотор.
* * *
На следующий день на завтрак Петров заходит с красными глазами, но естественно с планшетом и той самой бутылкой.
– Артем, я всю ночь пробивал эту бутылку по своим каналам. – Он плюхается на стул и разворачивает экран. – Смотри: вечером я отвез образец в научное общество, они сделали анализ эфирного следа и проверили происхождение по винным каталогам. Вино из частной коллекции дома Лебедевых. Эксклюзивная партия, таких бутылок всего двадцать в империи. У них эксклюзивный контракт с этим виноделом, больше никто не имеет права закупать эту марку.
– А Воронцов сказал, что это из его коллекции, – замечает Лена.
– Именно! – Петров тычет в планшет. – Я проверил по открытым источникам и через свои контакты в торговой палате – у Воронцовых никогда не было контрактов с этим виноделом. То есть бутылка – подделка. Этикетка с гербом Воронцовых наклеена поверх настоящей. А под ней – герб Лебедевых.
– Значит, кто‑то подменил бутылку, – говорит Гром. – Чтобы что?
– Чтобы Воронцов подумал, что Лебедевы хотят его отравить или подставить, – предполагает Лена. – Или чтобы Лебедевы подумали, что Воронцов украл их вино.
– Или чтобы мы подумали, что кто‑то третий хочет стравить эти дома, – добавляю я. – Петров, есть зацепки, откуда бутылка реально взялась? Кто ее мог подбросить?
