– Побрейся, – говорит она, хотя я уже побрился.

– Побрился.

– Плохо побрился.

Я трогаю подбородок – гладкий, но спор с Клавдией Петровной – дело неблагодарное. Ем молча, жую овсянку, смотрю в окно на снег.

В полдень уже захожу в «Арабику». Кофейня маленькая, прячется во дворах между старыми зданиями, где когда‑то были доходные дома, а теперь – офисы и стоматологии. Внутри пахнет жареными зёрнами, молоком и выпечкой. Я сажусь за дальний столик, заказываю двойной эспрессо и раскладываю планшет.

Они приходят по одному. Первым появляется Баранов – мужчина лет сорока, в очках в тонкой оправе, с аккуратной бородкой. На нём тёмно‑синее пальто, недорогое, но опрятное. Под мышкой – старый кожаный портфель, потёртый на углах. Он оглядывается, замечает меня, подходит.

Садится, снимает пальто, вешает на спинку стула. Заказывает американо, достаёт из портфеля блокнот.

Через три минуты входит Соболева. У неё рыжие волосы, короткая стрижка, чёрная куртка‑косуха поверх толстого вязаного свитера. На плече – рюкзак, заляпанный краской, будто недавно она приложилась к окрашенному забору либо скамейке. Она садится напротив Баранова, смотрит на меня изучающе, ничего не говорит, ждёт.

Горин появляется последним, спустя пять минут. Молодой парень, лет двадцати пяти, в старом пиджаке, из‑под которого выглядывает футболка с надписью «Свободу слову». Он шумно дышит, будто бежал, рассыпается в извинениях, садится рядом с Соболевой.

– Все в сборе? – спрашиваю, оглядывая их.

– Все, – кивает Баранов. – Кто вы и зачем мы здесь?

Я выдерживаю паузу, пью кофе. Эспрессо горький, и вдобавок обжигает язык. Отодвигаю планшет так, чтобы всем было видно.

– Я тот, у кого есть информация, которую вы захотите опубликовать, – говорю спокойно. – И тот, кто не может сделать это сам, потому что меня убьют раньше, чем я нажму на «отправить».

Рыжая усмехается.

– А нас не убьют? – уточняет она максимально буднично.

– Вас тоже, если не будете осторожны. – Я обвожу их взглядом. – Но сейчас у вас есть выбор: развернуться и уйти – и я найду других. Или остаться, получить материал, и после этого ваши каналы взлетят на полмиллиона просмотров, а вы станете врагами империи номер один.

– У меня уже полмиллиона было до блокировки, – замечает Баранов.

– Было. А будет снова.

Горин молчит, вертит в руках ложечку. Желваки у него играют – не согрелся после улицы, а может уже напрягся, представив всё то, что я описываю.

– Показывайте, – говорит он.

Я открываю нужную папку. Первое – видео с тепловизором. Дрон летит вдоль императорского дворца, камера наводится на балкон второго этажа. На нём стоит император. На правой половине экрана – тепловизор. Инфракрасное излучение почти отсутствует, температура тела сливается с температурой фона. Дыхания не видно. Затем тепловой профиль скачкообразно меняется: секунду он холодный, как камень, следующую – горячий, как печь. Запись обрывается.

– Это монтаж? – Баранов придвигается ближе, близоруко щурится, надевает очки.

– Не монтаж, – отвечаю. – Тепловизор военной разработки. Снимали во время ночного патруля над Кремлём.

– А где вы это взяли?

– Не спрашивайте.

Затем открываю сценарий ритуала, отснятые техником Волковой листы. Соболева читает вслух, понизив голос, чтобы не привлекать внимание других посетителей:

– «Сопутствующие мероприятия. Открытие стабильного канала в точке Б‑17… переброска резервов… синхронизация по времени с публичной акцией…» – она поднимает голову, смотрит на меня. – Что такое «точка Б‑17»?

– Некая точка, где откроется портал для четвёртой расы, – отвечаю. – А, вы, наверное, не знаете, кто это такие? В общем, сначала они открывают небольшой разлом на площади, выпускают пару‑тройку тварей. Император героически тварей побеждает и закрывает разлом. Все радуются, чествуют владыку. А где‑то, пока все смотрят на представление, начинает работать портал. Оттуда заходят уже не твари, а… разумные иномирцы из их племени. Дальше – постепенная подмена. Людей снимают с должностей в полиции, армии, администрации и заменяют своими.

– Это фантастика, – Горин качает головой. – С таким выступить – репутацию похоронить.

– Репутация у вас уже была похоронена, в каком‑то смысле, – усмехаюсь я. – Теперь есть шанс воскреснуть.

– А если эти бумаги – подстава? – Соболева придвигает планшет к себе. – Нас подставят, мы вылетим с треском, а вы уйдёте в тень.

– Я и так в тени, – пожимаю плечами. – Если выложите это одновременно на трёх каналах, никто вас не заткнёт. Слишком большой резонанс.

– Но у нас подписноты суммарно даже не миллион, – качает головой Соболева.

– А репосты? Темы с императором и разломами это тренд, залетит мама не горюй. Завирусится моментально.

– Допустим, – Баранов щурится. – Но как нам быть уверенными, что это не фейк?

– Никак, – отвечаю. – Это риск. Я беру его на себя. Вы берёте на себя публикацию. Если боитесь – уходите.

– А если это провокация? – Соболева не унимается.

– Тогда вы просто сливаете фейк, а я иду под суд. – улыбаюсь я. – Но вы не сливаете, и я не иду. Просто публикуете то, что вам дали. Доказывать, что это фейк, будет Империя. Если у них получится – вам не привыкать. Если нет – вы станете героями дня – теми, кто разоблачил заговор. Тоже неплохо.

Баранов снова листает документ, останавливается на середине.

– Даты, координаты, кодовые имена… – бормочет. – Это не с потолка взято. – Он поднимает глаза. – Откуда, если не секрет, у вас это?

– Секрет, – говорю. – Но вам не обязательно знать источник. Достаточно того, что это есть.

Баранов с Соболевой переглядываются, потом оба смотрят на Горина. Парень сжимает кулаки, разжимает, кладёт руки на стол.

– Я в деле, – говорит он. – Моя бывшая начальница уничтожена не за дело, а за то, что отказалась плясать под дудку Белова. Она заслужила, чтобы правда вышла наружу.

– Я тоже, – присоединяется Соболева, и её нити становятся ярко‑жёлтыми – решимость. – Но я ещё подумаю, публиковать ли это под своим именем. Может быть сделаю рассылку как‑то по‑другому, иначе.

– Хорошо, – киваю.

Баранов снимает очки, протирает, надевает обратно, потом снова снимает.

– Мне нужно время на монтаж. Завтра к вечеру смогу выложить.

– У вас нет завтрашнего вечера, – отвечаю. – Нужно сегодня. К полуночи.

– Почему так срочно?

– Потому что через пять дней концерт. – Я убираю планшет. – Если мы не запустим информацию сейчас, она утонет в шуме. Император откроет портал, покажет чудо, и никто уже не сможет доказать, что это чудо фальшивое.

Баранов смотрит на часы, косится на Соболеву. Она кивает.

– Ладно, – говорит он. – Давайте файлы. Можем работать хоть здесь, в кофейне. Только кофе за ваш счёт.

Я отдаю каждому по заготовленной флешке и осекаюсь. Идея работать тут же, в кафе, так себе. Слишком людно, слишком заметно. А если отпустить их по домам, кто‑нибудь из них может выйти сейчас за дверь и не дойти до дома – флешки отберут, компроматы утекут неизвестно куда. Я всё ещё могу лишь догадываться о масштабах слежки за мной и моими спутниками со стороны Белова и его ушлёпков.

– Так не пойдёт, – качаю головой. – Едем ко мне на базу.

– Куда? – Баранов поднимает бровь.

– Туда, где без соседей и без лишних глаз. Там и поработаете.

Звоню Шереметеву. Барон не заставляет себя долго ждать:

– Слушаю.

– Вам привет, барон. Нужна ещё одна жилплощадь. Сегодня. Часов до шести‑семи.

– Та, что вы просили, ещё не готова. Ремонт, – ворчит он.

– Не нужна готовая. Нужна пустая, чтобы никто не мешал. И чтобы рядом не паслись.

Шереметев вздыхает, что‑то ищет в бумажках, потом называет адрес. Я записываю в телефон.

– Код от калитки тот же, что в прошлый раз? – уточняю.

– Тот же. Дом не эксплуатировали.

– Благодарю.

Кладу трубку, разворачиваюсь к компании.

– Всё, уходим. За мной.