Заглядываю в разбитое окно. За рулём парень, лет тридцати, лоб рассечён, лицо залито кровью. Левая рука зажата между рулём и приборной панелью.

– Помогите… – хрипит он, когда видит меня.

– Спокойно, – отвечаю. Поворачиваюсь к нашим. – Гром, вытаскивай.

Гром подходит, дёргает дверь – заклинило. Дёргает сильнее – ноль. Кряхтит:

– Монтировка в багажнике «Ритуала»…

Через полминуты он возвращается с толстым гнутым ломом. Засовывает в щель между дверью и стойкой, наваливается всем весом. Металл трещит, дверь поддаётся, но не открывается до конца.

– Подсоби, – машет он мне рукой.

Я хватаюсь за край двери, тяну на себя вместе с Громом. Ещё рывок – дверь с хрустом откидывается.

Мимо пролетают две легковушки – одна сигналит, но не тормозит. За ними фура, вроде сбавляет скорость, водитель смотрит на разбитый фургон, качает головой и жмёт на газ – есть, видно, дела поважнее.

Гром лезет внутрь. В кабине орёт парень, но через несколько секунд оба уже на снегу. Рука у пострадавшего сломана – предплечье под углом, лоб рассечён, лицо залито кровью.

Бывший спецназовец Волковой, быстро осматривает повреждения.

– Скорая нужна, – говорю я, доставая телефон. – Перелом, голова…

Набираю «112», коротко объясняю место и состояние. Диспетчер обещает двадцать минут. Кладу трубку, поворачиваюсь к нему:

– Зафиксируй руку, как есть. Не тяни. А лоб просто промокни, до врачей шибко не самодеятельничай.

Он раскрывает аптечку, достаёт бинты и шину.

– Что произошло? – спрашиваю, присев рядом

– «Газель» подрезала, – хрипит парень. – Уходил от неё, вылетел на встречку, потом крутанул руль… В отбойник. А она уехала. Даже не остановилась.

– Понятно, – говорю я. Типичный мудак. Вот, кто обычно не останавливается. – Крепись, «скорая» приедет – нормально всё будет.

Пока Гром возится с фиксацией, Леонид уже у задних дверей фургона. Внутри – пять деревянных ящиков с пломбами. На каждом маркировка: «Детектор аномалий тип‑3», «Подавитель МГ‑2», ещё какие‑то названия с индексами. Между ящиками – три мешка. Я проверяю один – гречка! Вот это уже настоящий клад! Второй мешок ещё круче – тушёнка, свинина, банки по полкило. Третий чуток выбивается – детские игрушки: плюшевые зайцы, пластиковые солдатики, куклы.

– Конфискат у населения, – заключает Гром, когда заканчивает с перевязкой и подходит к нам. – Отбирают за долги, за подозрительные контакты с иномирцами. А сами потом…

Парень на снегу стонет, косит на нас волчьим взглядом.

– Вы не трогайте… – шепчет он. – Начальство…

– Твоё начальство давно у Белова в кармане, – бросаю я. – Представь, что груз украли неизвестные.

– Трекеры… – он пытается кивнуть на ящики.

Я искоса смотрю на него – лицо в крови, рука сломана, а он ещё боится за какой‑то конфискат. За ящики, которые везёт непонятно кому. Жалко его, конечно, но сейчас главное – чтобы скорая приехала и он не околел на морозе.

Леонид залезает в фургон, через секунду его голос:

– Есть. На каждом снизу прилеплены, маленькие чёрные коробки. – Он вылезает с горстью пластиковых квадратов. – Я их сорвал.

– Прячь их в… – приказываю я и озираюсь в поисках места. – Дать хоть в мусорку.

Сзади слышится вой сирен. Со стороны трассы, из‑за поворота, уже видны синие‑красные маячки. ДПС, едут на аварию.

– Грузимся и уходим, – вскакивает Гром.

– Уже не успеем, – я разминаю кисти рук, ибо не исключено, что намечается веселье. – Леонид, твоя очередь. Сделай нас незаметными.

Он кивает, скидывает куртку, трёт ладони:

– Поле на всех – на несколько минут. Работает, если никто не моргнёт в тот момент, когда я настраиваю частоту. Но моргать никто не будет, договорились?

– Давай уже, стендапер.

Леонид закрывает глаза, вытягивает руки вперёд, шевелит пальцами, будто настраивает невидимый приёмник. Воздух вокруг нас начинает слегка дрожать.

– Готово, – шепчет он. – Идите за мной, не отрывайтесь.

Полицейская «Lada» уже въезжает на съезд. Мы группой идём к кювету. Леонид впереди, руки вытянул, балансирует, будто по канату.

Сотрудники вылезают.

– Следы, – сразу говорит один из них, фонариком высвечивая аккурат мои ботинки. – Чьи‑то.

Я замираю. Леонид делает страшные глаза и едва заметно качает головой – мол, не дёргайся. Патрульный наклоняется, смотрит на мои ноги, потом переводит луч в сторону.

– Хорош умного из себя строить, следопыт, – одёргивает его второй. – Пошли, обойдём фургон.

Они проходят в двух шагах от нас. Один задевает плечом Грома, но даже не останавливается.

– Слышь, – снова говорит второй, – а тебе не кажется, что тут какой‑то странный запах? Прям как от того деда на заправке, который пьёт одеколон…

– У тебя везде запахи, – отвечает первый. – Шёл бы ты в парфюмеры. Или в кинологическую, с собаками на пару бы там нюхали.

Патрульные скрываются за фургоном. Гром хватает Леонида за плечо, шепчет:

– Как долго ещё?

– Минуты три…

Парень со сломанной рукой, который всё это время сидел на снегу, пытается отвернуться и чихает. Громко так, от души. Из‑за фургона выглядывает сотрудник.

– Ты слышал?

– Ветер, – отвечает второй.

– Ветер не чихает.

Они смотрят в нашу сторону. Луч фонарика шарит по кювету. Леонид закрывает глаза и начинает мелко трясти головой.

– Уйдите, валите прочь, – шепчет он. – Сейчас… сейчас…

У второго патрульного вдруг глаза округляются. Он смотрит прямо на меня – нет, сквозь меня. Потом трёт лицо рукавом.

В этот момент из «Лады» раздаётся треск рации: «Внимание, всем постам. На 43‑м километре столкновение трёх фур, есть пострадавшие. Проезд заблокирован. Требуется помощь».

– Бросай это, – командует старший. – Пострадавшие.

– А этот? – второй кивает на фургон.

– Водитель пешком ушёл, пусть потом оформляют. Давай, живо.

Они запрыгивают в машину, разворачиваются с визгом и улетают, мигая маячком.

Леонид выдыхает, оседает на снег. Поле схлопывается – воздух перестаёт дрожать, нас снова видно. Водитель фургона, который всё это время сидел на снегу, боясь пошевелиться, моргает, оглядывается.

– А… что это было?

– Фокусы, – бросаю коротко. – Посиди теперь, не дёргайся. Вот теперь грузимся и валим.

Гром уже тащит тушёнку к «Мерседесу». Скорбенко вылезает, открывает багажник, молча принимает.

– Хоть бы раз без приключений, – бурчит он. – Но с вами, Артём Андреич, не соскучишься. Я это уже окончательно понял.

Парень хочет возразить, смотрит на нас затравленно.

– Если спросят, – говорю ему, – ты никого не видел. И куда делся груз, тоже не видел. Понял?

Он сглатывает, кивает.

– Понял.

– Вот и молодец.

Мы грузим ящики, и через минуту по газам. Парень остаётся возле своей машины, прижимая к груди зафиксированную руку.

Через час мы в особняке. Клавдия Петровна при виде мешков с гречкой всплёскивает руками, роняет половник.

– Господи, – охает она. – Целый мешок! Да это ж на полгода! И тушёнка! Настоящая!

– Нашли на дороге, – коротко бросает Гром.

– На дороге, – Клавдия Петровна смотрит на него подозрительно, но потом переводит взгляд на игрушки – плюшевый заяц с оторванным ухом – и смягчается. – В церковь отнесу, сиротам.

Скорбенко, довольный покупкой, уходит чинить автобус. Петров разбирает артефакты на столе в гостиной, раскладывает их, нумерует в блокноте.

– Три детектора, два подавителя, один генератор поля, – бубнит он. – С этим арсеналом мы могли бы…

– Потом, – обрываю я. – Как там портал у Крага?

Поднимаюсь, Краг сидит в спальне княгини на циновке. Сажусь рядом на пуфик.

– Почти готов, – гудит он, не открывая глаз. – Энергия копится. Завтра утром попробую ещё раз.

Он дышит тяжело, будто километр протащил гружёный «КамАЗ». Пальцы рук сложены в знак – большой и указательный смыкаются в кольцо, остальные растопырены.

– Выглядит как йога, – замечаю я. – Кундалини там, чакры…