Я залезаю, спрыгиваю, стараясь не наступить на осколки стекла. Включаю фонарик на телефоне – узкий луч выхватывает из темноты бетонные стены с подпалинами, лужи на полу, перевёрнутый ящик.

– Лестница там, – показываю на узкий проём в дальнем конце.

Поднимаемся. Коридор первого этажа широкий, когда‑то парадный. Высокий потолок с остатками лепнины, колонны по бокам, покрытые трещинами. Обои с выцветшим растительным узором кое‑где ещё держатся, но в основном свисают лохмотьями. Паркет вздыблен, кое‑где выломан, под ногами хрустит штукатурная крошка. В углу – фикус в кадке, давно засохший.

Поворот.

Неожиданно – вспышка. Синяя, ослепляющая, как электронно‑дуговая сварка. Я успеваю пригнуться, закрываю лицо локтем, падаю на пол. Коленом попадаю аккурат в какую‑то алюминиевую банку, которая сминается с хрустом. В глазах плывут зелёные круги.

Гром сзади матерится, стреляет короткой очередью. Звук выстрелов в ограниченном стенами коридоре бьёт по ушам. Пули выбивают куски из стены, рикошетят с визгом.

Я щурюсь, трясу головой, промаргиваюсь. Смотрю туда, откуда пришла вспышка. Вижу нити – два пучка, прямо передо мной, метрах в пяти. Оранжевые, с красными прожилками. Но владельцев не вижу. На их месте только воздух колышется, как над горячим асфальтом.

– Артефакт невидимости! – кричу Грому, показываю рукой направление. – Огонь сюда!

Он даёт длинную очередь, почти в полмагазина. Одна нить дёргается, краснеет, гаснет. Из воздуха вываливается тело. Парень в камуфляже – молодой, лет двадцати, глаза открыты, в них удивление. Грудь пробита в нескольких местах, ткань быстро напитывается кровью – тёмной, почти чёрной под тусклым светом ламп. Он падает на пол лицом вниз, не шевелится.

Вторая нить смещается, уходит в сторону, сливается с остальными. Я чувствую, как эфир вдруг становится… что‑то типа резиновым – кто‑то на полную врубил подавитель магии. Не знаю, как это чувствуют обычные люди, я же, маг, ощущаю это, как если бы меня опустили в густую жидкость. Пробую «Нерушимость воли», «Сферу» – ничего, по нулям, как будто эфир это уже не эфир. Пробую «Разрыв», но не могу ухватит ни одной нити, соскальзывают.

– Краг, сюда! – ору я.

Краг и так уже здесь. Проходит рядом, шаги тяжёлые, пол дрожит. Он бросается туда, где колышется воздух. Слышу удар – глухой, с хрустом, и вскрик – короткий, срывающийся на хрип, потом ещё хруст.

– Я его держу! – басит краг, и я вижу, как он прижимает к стене невидимку – рука вросла в плечо врага, пальцы сжимают что‑то мягкое.

Бегу к нему, на ходу выхватываю нож. Чувствую под рукой плотную ткань камуфляжа, она то вздымается, то опадает в такт дыханию. Вжимаю лезвие в то место, где должно быть горло. Остриё упирается, парень всхлипывает, замирает.

– Снимай артефакт, – говорю ему спокойно. И ещё немного надавливаю на лезвие, на этот раз уже до крови.

Парень, насколько я могу понимать по движениям невидимки, хватается за застёжки на шее. Крючки не поддаются, он возится секунду, другую, потом маскировка спадает. Открывается лицо – тоже ещё пацан, молодой совсем, глаза испуганные. На лбу кровь – или о стену ударился, или Краг задел. Из раны течёт, заливает глаз, он постоянно моргает.

Сильвер выходит из‑за угла, смотрит на пленного, потом на меня.

– Это все? – спрашивает.

Я перехватываю нож, вытираю лезвие о штанину пленного.

– Гром, проверь дальше.

Гром уже у лестницы, автомат на весу. Трясёт головой:

– Нет тут никого. А если кто‑то был, то ушёл.

– Твою мать. – Выдыхаю, отступаю от пленника. – Тогда свяжи ему руки. Сильвер, осмотри комнаты. Может, ещё кто затаился.

Гром выдёргивает очередную пластиковую стяжку из кармана, затягивает на запястьях пленника. Парень всхлипывает, и всё пытается морганием век смахнуть кровь.

Сильвер скользит по коридору, поочередно открывая боковые двери. Я набираю номер Скорбенко. Гудок, потом щелчок.

– Подгоняй автобус к воротам. У нас пленник.

Сзади раздаётся глухой звук, похожий на удар мешка с песком о бетон. Я оборачиваюсь. Сильвер стоит посреди коридора, прижимая руку к груди. Из‑под рясы сочится маслянистая жижа, тёмная, с металлическим блеском – она капает на пол, собирается в маленькую лужицу.

– Что? – не понимаю. Смотрю на его нити – они тускнеют, из серых становятся пепельными, почти белыми.

– Там… – он указывает в сторону дверного проёма. – Третий. С арбалетом.

Я подхожу ближе, заглядываю в проём. На полу лежит тело. В камуфляже, лицо разбито – нос сломан, губа разорвана. Рядом валяется спортивный арбалет – дешёвый, китайский. Пропустил. Должен был видеть его нити, хоть и слабые. Отвлёкся на пленника и звонок Скорбенко.

– Сильвер, ты ранен?

– Пустяк. – Голос его становится тише, слова выходят с паузами, он шепчет. – Царапина.

Но я вижу рану. Под рясой плечо разорвано – болт пробил кожу и вошёл в мягкие ткани, там и застрял. Края раны почернели, осыпаются серебристой пылью, как сухая глина.

Краг подхватывает сильвера под руку – легко, почти невесомо, хотя тот весит под сто килограммов – ведёт к выходу. Я хватаю пленника за шкирку, толкаю перед собой. Он дёргается, но я один раз сжимаю пальцы на его шее – не сильно, просто заставляю замереть, – и он смирно идёт дальше, только дышит часто.

Гром уже у входной двери, приоткрыл её, выглядывает наружу. Автобус Скорбенко у ворот – быстро, однако. Гром выскальзывает на улицу, пригибаясь, быстро обегает двор, проверяет. Через минуту он возвращается, машет рукой – чисто. Я и сам это вижу – нигде нет никаких нитей, кроме наших.

Скиталец выходит последним, на секунду задерживается у порога, проводит рукой в воздухе – наверное, стирает за нами следы, как он это умеет.

В автобусе укладываем сильвера в проход между рядами. Ряса пропиталась жижей, сейчас она горячая, почти жжёт пальцы, когда я трогаю ткань. Рана глубокая, края оплавлены, изнутри сочится густая серебристая масса, похожая на жидкий металл.

– Чем стреляли? – спрашиваю у пленника, встряхивая за воротник. Он молчит, смотрит в сторону, на сильвера, потом в пол. – Ответь!

– Отравленный болт, – выдавливает пленник. – Медленный яд. Для иномирцев. У нас такие есть.

– Быстро в особняк, – командую Скорбенко.

Скорбенко выжимает педаль, автобус вылетает на шоссе со скоростью, которую, наверное, не знал с самого момента своего изготовления на заводе. Я разрываю рясу сильвера, смачиваю бинт водой из бутылки. Отжимаю, прикладываю к ране. Сильвер вздрагивает, содрогается всем телом.

– Не поможет, – шепчет он. Глаза открыты, смотрит в потолок. – Я чувствую. Оно внутри разъедает. Медленно.

– Заткнись, – рявкаю. – Будешь жить.

Он открывает глаза, смотрит на меня, совершенно спокойно. Такое спокойствие бывает у человека, который уже всё решил.

– Артём… – он выдыхает, шевелит губами. – Я быстро. Не успел даже имени сказать.

– Не надо имени. – Я прижимаю бинт сильнее. Под пальцами ткань мокрая, жижа проступает сквозь марлю. – Молчи.

Но он уже не слышит. Тело его начинает светиться изнутри тусклым серебристым свечением, как ночник в детской. Затем оно становится прозрачным, я вижу сквозь него обивку сиденья, пол, ноги Грома. Потом оно рассыпается. Серебристая пыль оседает на сиденье, на моей куртке, на лице. Я закрываю глаза, но в рот успевает попасть – металлический привкус, как от фольги.

Сгребаю пыль в пустую банку, настоящей урны Скорбенко с собой не запас. Пыль горячая, почти жжёт пальцы сквозь металл. Ссыпаю в банку, закручиваю.

Гром сзади перезаряжает автомат – щелчок, глухой удар ладонью по магазину. Молчит. Краг замер на своём сиденье, даже дышать перестал – каменная статуя, только глаза живые, смотрят в пол. Скиталец колышется в углу, его нити стали тусклыми, почти невидимыми, только слабое марево.

Всю дорогу до особняка никто не произносит ни слова. Только пленник иногда всхлипывает, уткнувшись лицом в колени, и я слышу, как он шепчет: