Я не замечаю, как засыпаю прямо за столом, положив голову на папку с бумагами.

Будит меня крик.

– Разломы! – орёт Лена. – Артём! Разломы на территории! Три, нет, четыре!

Я вскакиваю, не понимая спросонья, где нахожусь. Потом до меня доходит, и я вылетаю в коридор, на ходу застёгивая рубашку.

На улице уже всё в движении. Гром выгоняет охрану на позиции, Лена с анализатором бежит по двору, Петров с планшетом в одной руке и пистолетом в другой мечется между домом и воротами.

Что ж, не соврала, действительно разломы. Один – прямо перед воротами, второй простой посреди территории, третий – у конюшни, четвёртый – за углом дома, со стороны сгоревшего сарая, но его видно как минимум по свечению из‑за угла.

Над поместьем, прямо над нами, в чёрном ночном небе горят четыре фиолетовых разрыва. Они пульсируют, расширяются, и из них уже лезут твари.

Лена бегом возвращается ко мне. Щурится, поправляет ремешок прибора на плече.

– Четыре, – говорит она уже спокойно, будто докладывает обстановку на утреннем совещании. – Все – гамма.

– Вижу, – отвечаю. – И без анализатора.

Дыры пульсируют, расширяются, края подрагивают, будто кто‑то с той стороны пытается продавить стену между мирами. Воздух тяжелеет, это становится заметно по собственному дыханию.

Первая тварь вываливается из ближайшего разрыва не спеша, будто нехотя. Огромная сороконожка, только каждый сегмент её тела увенчан человеческой кистью. Пальцы скребут по земле, хватают камни, траву, обломки кирпичей, оставшиеся после прошлого штурма. Голова у неё обычная, сороконожья, с жвалами, а вот туловище – сплошные ладони, которые шарят вокруг, будто ищут, за что зацепиться. Или кого ущипнуть. Или разорвать на части – тут уж как повезёт.

– Это что за… – начинает Петров, выглядывая из‑за косяка входной двери, и тут же прячется обратно.

– Не высовывайся! – рявкает Клавдия Петровна, заслоняя его половником. – Сиди уж, герой. Не хватало ещё, чтобы тебя эта многоножка с руками сожрала.

– У неё нет рта, – пискляво возражает Петров из‑за её спины.

– А это, по‑твоему, что? – она тычет половником в жвала твари. – Вилка для макарон?

Вторая тварь вываливается из другого разлома, и я сначала принимаю её за воздушный шар – круглая, метров пять в диаметре, облепленная десятками глаз. Глаза моргают, вращаются, смотрят в разные стороны – на нас, на небо, на землю, на дом, на крагов. Каждый взгляд, кажется, осуждает все мои жизненные решения. Из боков торчат щупальца – тонкие, как провода, с набалдашниками на концах, похожими на боксёрские перчатки.

Шар издаёт звук. Пронзительный, высокий, похожий на скрип стекла. При этом наши стёкла в доме начинают трескаться на самом деле – осколки со звоном сыплются из рам. Кто‑то из охраны ругается матом.

– Гром, может, ты уже разберешься с этой хреновиной? – кричит Лена, тыча в шар анализатором.

– Чем⁈ – голос у Грома звучит так, будто его попросили забить гвоздь микроскопом. – На автомат ей до лампочки – пули рикошетят, как от стенки!

– Тогда найди чем! У тебя же граната есть?

– Граната от неё отскочит и прилетит обратно! Ты хочешь, чтобы нас на куски разнесло?

Третья тварь выбирается из разлома с таким видом, будто делает одолжение. Скелет мамонта. Кости желтоватые, кое‑где обмотаны сизыми жилами, как старая изолента на проводах. Три хвоста, каждый с жалом на конце, хлещут воздух, будто отгоняют мух. Глаз нет, но он как‑то ориентируется – поворачивает башку с пустыми глазницами в нашу сторону, и хвосты замирают, нацеливаясь, и абсолютное ощущение, что он нас видит. И не одобряет. И вообще, у него сегодня плохой день, и он хочет сорвать зло на ком‑нибудь.

– Это мамонт? – переспрашивает Анна, застывая с автоматом на изготовку. Она смотрит на скелет, потом на меня, потом снова на скелет. – Мамонт же вроде вымер?

– Этот, видимо, не читал учебников, – отвечаю я, хватаясь за голову. Присматриваюсь. Воевал я с подобными… чудиками в прошлой жизни, естественно в качестве Арателя. Суставы у этого типа вражеской конструкции – одни из самых их слабых мест. И хвосты, как видно, держатся на тонких позвонках.

– По суставам бейте! – кричу я. – И по основаниям хвостов!

Четвёртый разлом выплёвывает стаю, и тут уже становится по‑настоящему весело. Мелкие твари, размером с собак, похожие на мокриц – серые, панцирные, с множеством лапок. Они сворачиваются в клубки и катятся, набирая скорость, как шары для боулинга, только вместо кеглей – мы. Из‑под панцирей выбрызгивает зелёная жидкость – что‑то типа кислоты. Попадает на траву, и трава шипит и чернеет, сворачивается. Попадает на бетонные блоки у ворот – те дымятся, покрываются пузырями.

– А‑а‑а‑а‑а! – орёт Марк, отскакивая от струи, которая чуть не попала ему в ногу. – Они плюются!

– Не плюются, а брызгают, – поправляет Анна, пригибаясь и перезаряжая автомат.

– Какая разница, лишь бы не на лицо!

Мокрица катится прямо на меня. Делаю «Разрыв» – рву её нить с разломом. Тварь замирает, теряет ориентацию. Этого достаточно, чтобы Гром, оказавшийся рядом, с двух шагов всадил ей в неё очередь.

– Спасибо, – бросает он, даже не оборачиваясь.

– Это ещё кто кому, – отвечаю, перебегая к следующей цели.

Краг‑старший с хрустом ломает ближайшую мокрицу, Кракш крушит двух сразу, его шесть рук мелькают как вентилятор. Гром с охраной рассредоточились вдоль забора, стреляют короткими очередями.

Я бегу к центру двора, уворачиваясь от очередной струи кислоты. Лена уже там, с автоматом и анализатором, орёт:

– У мокриц щель между вторым и третьим сегментом!

Сзади нарастает шипение – летучий шар пикирует на дом. Катя взмывает в воздух, перехватывает его вихрем, но шар уклоняется, щупальце хлещет по крыше – черепица летит в щепки.

Я огибаю кучу щебня, вытираю пот со лба.

Ирина рядом со мной, глаза закрыты. Зачем‑то пытается уловить эхо мыслей этих тварей, и по её лицу видно, что ничего хорошего она там не находит. Хотя, как по мне, это и так заранее более чем логично – глянь только на этих уродцев.

– Они не думают, – говорит она, и голос у неё тихий, почти испуганный. – Вообще. Ничего. Как будто кто‑то просто нажал кнопку «пуск» и забыл про них.

Наталья встаёт чуть позади, пытается сбить тварей эмпатией, но им плевать. У них нет эмоций. Она закрывает глаза, сосредотачивается, потом открывает и качает головой.

– Бесполезно, – шепчет она, вытирая пот со лба. – Это как пытаться разжалобить стену. У них даже страха нет. Просто пустые оболочки.

– Тогда не трать силы, – говорю я. – Лучше поддерживай наших, если кто‑то начнёт паниковать.

Она кивает и отходит ближе к дому, где Петров уже начинает потихоньку впадать в истерику.

Игорь рядом с Натальей, весь обвешан аптечками – готов лечить не только магией, но и по старинке, видимо, Шестаков успел преподать ему пару уроков. Он хмурится, смотрит на мокриц, потом на меня.

– Если кто‑то из наших упадёт – тащите ко мне, – говорит он коротко, стискивая кулаки – по ходу, не только лечить собирается.

Леонид делает нашу группу незаметной для одной из мокриц – та прокатывается мимо.

– Работает, – шепчет он, и в его голосе слышится напряжение. – Но на всех не хватит. Буду помогать избирательно и на своё усмотрение, уж извините.

Павел открывает портал прямо перед сороконожкой – у него получается не сразу, воздух дрожит, искрит, края неровные, но он справляется. Тварь влетает в него головой – и вылетает из другого портала, который он открыл за её спиной. Передом она врезается в собственный хвост с острым жалом. Я почти слышу, как она мысленно матерится – если бы у неё был мозг. Раздаётся хруст. Сороконожка дёргается, заваливается набок, кисти ещё шевелятся, но она уже не встанет.

– Павел, ты гений! – кричит Катя, парящая над нами.

– Сама себя, – выдыхает Павел. – Я хотел просто запутать…

– Сработало, – бросаю я.

– Ладно, не отвлекаемся! – отвечает он, и я вижу, как его лицо бледнеет – силы уходят быстро. – Я долго не продержусь!