– Судья Колчин Аркадий Сергеевич, – представляется он глухо. – Слушается дело по иску о мошенничестве. Государственный обвинитель – прокурор Щеглов Дмитрий Владимирович.

Прокурор встаёт, кивает.

– Садитесь, – командирским голосом бросает он. – Слушается дело по иску о мошенничестве. Сторона обвинения вызывает истца – госпожу Елену Андреевну Зимину.

Открывается боковая дверь, и вводят её. Елена. Лет сорока, в строгом костюме, тёмные волосы уложены в пучок так туго, что, кажется, у неё сейчас лопнут глазные яблоки. Взгляд холодный, уверенный, с лёгкой усмешкой. Идёт твёрдой походкой, не глядя по сторонам.

Она подходит к трибуне, кладёт руку на книгу.

– Клянусь говорить правду, только правду и ничего кроме правды, – произносит чеканно, с вызовом.

Судья кивает.

– Истец, вы можете начать.

Она открывает рот, чтобы говорить.

И я в последнюю секунду понимаю, что именно сейчас мой выход. Пора что‑то сделать.

Включаю «Чтение» на полную мощность. Нити Елены – серые, с чёрными вкраплениями. Обида, злость, желание отомстить. И рваная золотистая нить, которая когда‑то была любовью, а теперь превратилась в ядовитую змею.

– В сентябре прошлого года барон Шереметев лично передал мне конверт с деньгами – триста тысяч рублей – от его махинаций с документами о поставках медицинского оборудования. Он сказал: «Елена, это только начало». И улыбнулся. У него такая противная улыбка, ваша честь.

Шереметев на скамье дёргается, портфель чуть не выпадает. Адвокат быстро шепчет ему что‑то на ухо.

– Не дёргайтесь, – шипит адвокат. – Сами же себя выдаёте.

– Она врёт! – выдавливает Шереметев, но тихо.

– Тишина в зале! – рявкает судья, постукивая молотком. – Истец, продолжайте.

Я концентрируюсь. Пробую «Подмену договора» – меняю намерение Елены. Она хочет обвинить Шереметева. Я сбиваю прицел: пусть вместо этого она хочет… рассказать о погоде. А почему бы не о погоде, а?

Елена продолжает, но голос её вдруг меняет интонацию – становится мечтательной:

– … и вот он протягивает конверт, а я смотрю в окно, и там такой закат, ваша честь, розовый, как сахарная вата. Знаете, я в детстве любила сахарную вату. А ещё у нас во дворе росли берёзы…

– Истец, – перебивает судья, – ближе к делу.

– К делу, да, конечно. – Елена трясёт головой, как мокрая собака. – Так вот. Деньги он мне дал, а потом мы поехали в ресторан. Там подавали утку с яблоками. Я не люблю утку, а он заказал. Я ему говорю: «Зачем утка?» А он: «Это символ нашей любви». Какой утка символ? Утка – это птица. А любовь – это…

– Истец! – повышает голос судья.

– Извините, отвлеклась. – Она поправляет причёску. – В общем, барон Шереметев систематически переводил деньги на мой счёт за фиктивные услуги. Я выписку принесла. Вот, смотрите.

Прокурор встаёт, берёт выписку, подаёт судье. Судья смотрит в выписку бегло и снова поднимает взгляд на Елену – мол, продолжайте.

Я снова применяю «Подмену договора». Елена снова открывает рот, чтобы, видимо, как‑то прокомментировать выписку, но вместо этого выдаёт:

– … триста тридцать три попугая и одно крылышко…

В зале смешок. Женщина в шубе давится смехом, прикрываясь рекламным буклетом. Студенты перешёптываются. Журналист с диктофоном пододвигается ближе.

– Что? – переспрашивает судья.

– Я… я не знаю, – бормочет Елена, краснея. – Само вырвалось. В общем, большие деньги. Очень большие.

– Говорите конкретнее! – требует прокурор.

– Конкретнее… – Елена закатывает глаза. – Столько, что можно купить яхту. В Венеции. Тридцатиметровую. Он обещал мне яхту, ваша честь! А сам… сам… «снова мы расстаёмся с тобой»… – последнюю фразу она уже поёт, хотя сама явно того не ожидала.

Елена зажимает рот рукой. Глаза округляются.

Шереметев вскакивает:

– Никакой яхты я не обещал! Это она сама придумала!

– Сядьте! – рявкает судья. – Свидетельница, прекратите петь!

– Я не пою! – кричит Елена. – Я не знаю, что это! Он, наверное, навёл порчу! Он же маг, ваша честь! У него есть знакомые маги!

– Я не маг, – огрызается Шереметев. – У меня есть знакомые маги, но я сам – нет!

– Тишина! – судья стучит молотком. Гул в зале мгновенно затихает.

Шереметев, опустив голову, бормочет себе под нос, почти не разжимая губ:

– Акула… Вцепилась – не отцепишь, пока кусок не отгрызёт.

Я чувствую, как силы уходят. Леонид тоже рядом хрипит:

– У меня… пот… градом… Я сейчас растекусь по полу лужей.

– Терпи, – шепчу я. – Ещё немного.

Елена пытается взять себя в руки. Делает глубокий вдох, выдох. Говорит, стараясь быть деловой:

– Итак, барон Шереметев использовал мою фирму для отмывания денег…

Она вдруг замирает, смотрит на судью маслеными глазами и выдаёт вкрадчивым голосом:

– Аркадий Сергеевич, а вы знаете, я всегда мечтала встретить мужчину, который умеет держать в руках не только молоток судьи, но и… – она игриво поправляет причёску, – штурвал яхты. Представляете, мы…

– Истец, да вы пьяны! – осеняет судью.

– Ни капли, ваша честь! – возмущается Елена. – Я вообще за рулем сюда приехала! Так вот, представьте, мы… плывём по каналам Венеции, вы в белом кителе, я в шляпке с вуалью… А этот, – она кивает в сторону Шереметева, – пусть на берегу завидует.

В зале смешок. Женщина в шубе давится смехом…Я, чертыхаясь, снова применяю «Подмену договора». Вспоминаю слова Шереметева: «она – экономист от бога». Что ж, пусть говорит на своём языке и вспомнит, чему её учили в вышке. Может, хоть судья запутается в коэффициентах.

Она замирает на секунду, потом открывает рот и выдаёт спокойным, даже менторским тоном:

– Инфляционные ожидания домохозяйств являются дестабилизирующим фактором, который при отсутствии своевременной корректировки ключевой ставки может привести к раскручиванию спирали «зарплаты‑цены», что, в свою очередь, создаёт предпосылки для стагфляции в среднесрочной перспективе.

В зале гробовая тишина. Судья медленно поворачивает голову к прокурору. Тот смотрит на Елену, как на инопланетянина.

– Продолжайте, – выдавливает судья.

Елена кивает, будто её только что попросили прочитать лекцию.

– С учётом трансформации структуры совокупного предложения и внешних шоков, эластичность спроса по доходу демонстрирует отрицательную динамику, что требует пересмотра бюджетных правил в направлении контрциклической фискальной политики.

Прокурор поднимается:

– Ваша честь, я…

– Сидите, – обрывает его судья. – Дайте ей закончить.

Елена делает глубокий вдох:

– Более того, коэффициент Джини, отражающий неравенство распределения доходов, вырос на три процентных пункта, что коррелирует с увеличением доли теневой экономики. Рекомендуется проведение реформы налогового администрирования с элементами автоматического мониторинга транзакций.

Шереметев выдыхает:

– Она что, с ума сошла?

Адвокат шипит:

– Молчите! Это наш шанс!

Я чувствую, что Леонид сзади беззвучно трясётся – то ли от смеха, то ли от перенапряжения.

– Держись, крепись, – снова шепчу я, хотя уже даже один этот шёпот даётся с трудом – постоянная активация Дара сжирает силы. Состояние Леонида с его Даром незаметности, правда, сейчас наверное куда хуже.

Елена продолжает, уже почти вдохновенно:

– В условиях несовершенной конкуренции и асимметрии информации, оптимальная ставка рефинансирования должна быть пересмотрена в сторону понижения для стимулирования инвестиционной активности, что, однако, несёт риски раздувания пузырей на финансовых рынках.

Судья снимает очки, медленно их протирает, надевает снова.

– Истец, вы… вы это откуда взяли?

Елена моргает, как будто только что очнулась.

– Я… я не знаю. Само как‑то…

– Это не ответ, – судья стучит молотком. – Продолжайте давать показания по существу иска.

Но Елена снова открывает рот, и я вижу, как нити её намерения путаются – «Подмена» ещё действует.