– Вот оно что, – тихо отвечаю.

– Но он наш, – добавляет Воронцов. – Это главное.

Граф между тем подходит ближе, разглядывает меня без спешки, потом произносит:

– Слышал, вы помогли Воронцову. – Голос низкий, без тени лести. – Это говорит о многом.

Переводит взгляд на князя, и я замечаю в его глазах уважение. Воронцов ловит этот взгляд, чуть приподнимает подбородок.

Ирина снова касается меня – коротко, едва заметно.

– Чисто, – шепчет. – Он не играет. Эхо ровное, холодное, но без лжи. Он действительно уважает Воронцова. И тебя. И хотя тебя он не настолько хорошо знает, но готов признать.

– Мы помогаем тем, кто помогает нам, – отвечаю.

Апраксин кивает и коротко бросает Воронцову:

– Если понадобится поддержка в Совете – рассчитывайте.

Прежде чем отойти, он достаёт из нагрудного кармана визитку. Протягивает молча. Так же молча принимаю, кладу в карман.

Воронцов провожает его взглядом, потом тихо говорит мне:

– Видите? Ваше присутствие уже меняет расклады. Для них вы не просто глава «Кодекса». Вы символ того, что против системы можно выстоять. А я – тот, кто с вами рядом.

– Символ? – переспрашиваю. – Я думал, я враг государства.

– Это одно и то же, – он усмехается. – Просто враг государства – это тот, кого боятся. А символ – тот, кого уважают.

Пока мы говорим, к нам подходит третий – молодой, с длинными волосами, в старомодном камзоле. Барон Корф, представляется сам, чуть склонив голову.

– Наслышан о ваших делах, – говорит он вежливо. – Воронцов высоко вас ценит.

– Приятно слышать, – отвечаю.

Ирина прикрывает глаза на секунду, потом открывает, чуть заметно пожимает плечами – «ничего особенного, просто любопытство».

Корф перекидывается парой фраз о погоде, о том, как трудно стало с поставками вин из‑за новых пошлин. По итогу вручает мне свою визитку – тонкую, изящную, с вензелем.

– Если решите обсудить поставки вин, – улыбается.

Потом Воронцов подводит ещё двоих. Сначала – невысокую даму в тёмно‑зелёном платье, с острым подбородком и холодными глазами.

– Княгиня Мещерская, – представляет он.

Княгиня протягивает руку – ладонь сухая, прохладная, пальцы сжимают мои ровно на секунду, не дольше.

– Наслышана, – говорит она. – Вы смелы, раз пришли сюда.

– Или безрассуден, – отвечаю.

Она усмехается – холодно, но без враждебности. Прежде чем отвернуться, протягивает визитку – не по‑женски строгую, без какого‑то броского дизайна, только имя и номер.

– На случай, если передумаете, – произносит княгиня сухо.

Принимаю, коротко киваю, кладу в карман.

Ирина касается моего локтя, потом, когда княгиня отворачивается к Воронцову, шепчет:

– Проверяет. Её мысли – что‑то вроде: «смелый или глупый – покажет время». Не врёт, не льстит.

Второй – молодой человек, почти мальчик, лет двадцати, с красными от смущения щеками и заикающейся речью.

– К‑князь Оболенский, – представляется он, и я сразу понимаю – родственник той самой княгини, у которой мы забирали Павла. – Я х‑хотел поблагодарить… за Павла. Он мой к‑кузен.

– Передам, – говорю. – Он уже втянулся.

Ирина слушает эхо, потом шепчет:

– Искренний. Благодарен вам.

Я киваю Оболенскому, жму его вспотевшую ладонь. Тот, смущаясь ещё больше, достаёт из кармана помятую визитку и протягивает мне.

– Е‑если что, я всегда… – не договаривает.

– Спасибо, князь.

Он отходит, всё ещё красный, и я теряю его из виду в толпе гостей, которые уже начали перемешиваться, образовывать новые отдельные группки.

Проходит примерно час с начала приёма – всё это время я кружу по залу, жму руки, демонстрирую сдержанные улыбки. Мелькают какие‑то бароны с заученными комплиментами, там же пара полковников в отставке, тоскливо оглядывающих зал в поисках то ли выпивки, то ли женщин. Там же и дама в лиловом платье, которая всё это время пыталась пристроить куда‑то свой бокал, но официанты как назло обходили её стороной.

Скоро замечаю, что вечер постепенно теряет свою деловую собранность. Вокруг меня то и дело вспыхивают тосты. Кто‑то поднимает бокал за здоровье князя Воронцова, кто‑то произносит долгие речи о былых временах, о том, как раньше жилось легче, о старом императоре, который хотя бы знал меру. Голоса становятся громче, жесты – размашистее. Байки о недавних событиях переплетаются с охотничьими историями и спорами о новых порядках.

Некоторые гости, особенно те, кто уже сделал по десятку и более подходов к шампанскому, начинают поглядывать в мою сторону с любопытством. Кто‑то даже с неприязнью. Ещё полчаса, и какой‑нибудь подогретый алкоголем остряк может решить проверить меня на прочность. Не хочу портить вечер ни себе, ни хозяину. Пора откланяться, пока это ещё можно сделать без лишнего шума.

Поворачиваюсь к Воронцову. Он стоит рядом, чуть пригубив бокал с шампанским, и с лёгкой полуулыбкой наблюдает за залом.

– Пожалуй, нам пора, – произношу я, стараясь говорить сразу так, чтобы не возникло желания спорить. – Спасибо за вечер, князь.

Воронцов удивлённо поднимает бровь, отставляя бокал на поднос проходящего мимо официанта.

– Уже? Артём, только начало. Ещё не подавали десерт, и многие хотели бы с вами переговорить. Вон граф Апраксин явно ждёт продолжения. Да и другие…

– Я заметил, – перебиваю я с сожалением. – И ценю ваше гостеприимство. Но мы главное мы уже сделали.

Воронцов вздыхает, проводит пальцами по краю стола, задумчиво смотрит на меня.

– Как скажете. Вы не из тех, кого можно переубедить.

– Договорились, – киваю. – Держите меня в курсе.

– Обязательно, – отвечает он и пожимает мою руку на прощание.

Мы направляемся к выходу. Гром идёт чуть впереди, своей массивной фигурой как ледоколом рассекая редкие группы гостей. Кто‑то провожает нас взглядами, кто‑то даже не замечает. Ирина держится рядом со мной, не отпускает мой локоть.

В холле, уже у самых дверей, нас нагоняет пьяный аристократ. Краснолицый, с расстёгнутым воротом рубашки, в одной руке бокал, который вот‑вот выпадет, второй он пытается ухватить меня за плечо. От него несёт коньяком за три шага.

– Враг народа! – орёт он, всё же хватая меня за плечо. Пальцы у него липкие, горячие, вцепился мёртвой хваткой. – Как ты посмел явиться сюда!

Двое его товарищей, чуть более трезвых, пытаются оттащить его, что‑то шепчут на ухо, но он отбивается, орёт ещё громче.

Гром делает шаг вперёд, уже занося руку, чтобы отстранить нахала, я успеваю коснуться его запястья, останавливая.

– Сам, – тихо бросаю ему.

Он замирает, но не отступает, готовый вмешаться в любую секунду.

Я поворачиваюсь к пьяному. Спокойно, не повышая голоса, смотрю ему в глаза. Включаю «Чтение». Вижу его намерение – оранжевую, горячую нить, тянущуюся от него к действию, к желанию устроить скандал. Пробую «Подмену договора»: искажаю его намерение, меняю цель. Пьяница получает команду: «отпустить и успокоиться».

Эффект проявляется не сразу. Секунду он стоит, сжимая моё плечо, потом пальцы разжимаются сами собой. Лицо медленно расслабляется, становится растерянным, почти детским. Он смотрит на свои руки, будто не понимает, зачем они здесь.

– Пойдёмте, – Гром мягко, но настойчиво отводит его руку в сторону, освобождая моё плечо.

Его товарищи, которые только что пытались его утихомирить, наконец подхватывают его под локти и уводят обратно в зал. Один из них, уходя, оглядывается на меня – беззлобно, даже с любопытством и, кажется, с уважением.

– Пошли, – бросаю я и толкаю тяжёлую дубовую дверь.

На улице свежий, холодный воздух, и я понимаю, насколько за это время устал от запахов коньяка и дорогих духов. Леонид уже ждёт у входа, прячет телефон во внутренний карман куртки.

– Ну как? – спрашивает он, когда мы выходим.

– Познакомились с нужными людьми, – отвечаю, запахивая пальто. – И с ненужными тоже.

– А этот? – кивает в сторону освещённых окон особняка, откуда всё ещё доносится приглушённый гул голосов. – Шумно у вас там было.