Земля ушла из-под ног. Я бы упала, если бы Михаил не подхватил меня под локоть железной хваткой. Из горла вырвался задушенный всхлип.

– Алина Сергеевна, – мягче добавил хирург. – Он у вас крепкий. Держится за жизнь зубами. Через двадцать минут, как только его переведут в реанимацию, я пущу вас. Посидите, поговорите с ним. Голоса близких иногда работают лучше лекарств.

– Спасибо, – одними губами прошептала я.

Врач ушел, оставив нас в звенящей тишине коридора. Я снова опустилась на жесткую скамью. В одной руке я сжимала завещание, пропитанное его кровью, в другой – край своего грязного платья. В голове билась одна мысль: «Один час». У нас есть всего один час.

– Алина!

Крик разнесся по коридору, заставив меня вздрогнуть. Ко мне бежала Анна Ильинична. За ней семенила бледная Настя. Экономка, которая всегда была образцом сдержанности, сейчас выглядела так, словно постарела на десять лет за один вечер.

– Девочка моя... – она рухнула на скамейку рядом со мной, хватая мои ледяные ладони в свои теплые руки. – Как он? Что врачи говорят?

Я попыталась ответить, но спазм сдавил горло. Слезы, которые я сдерживала при Михаиле, хлынули потоком. Я уткнулась лицом в плечо Анны Ильиничны, пачкая её безупречную кофту кровью и копотью.

– Час... – выдавила я сквозь рыдания. – У него есть час.

– Хватит его хоронить! – рявкнул Михаил над нашими головами. Его голос дрогнул, выдавая напряжение. – Босс не умрет от пули какой-то шестерки.

Анна Ильинична лишь строго зыркнула на него, но промолчала. Она гладила меня по спутанным, грязным волосам, покачивая, как ребенка.

– Пойдем, – тихо сказала она через пару минут. – Тебе нужно смыть этот ужас. Дмитрий Александрович не простит нам, если очнется и увидит тебя в таком состоянии.

Я хотела отказаться. Я не хотела отходить от дверей реанимации ни на шаг. Но сил спорить не было.

Она отвела меня в душевую для персонала. Я стояла под горячими струями воды и смотрела, как в слив уходит бурая, розовая пена. Я смывала с себя кровь мужа, но чувство вины въелось глубже, под кожу, в самую душу. Анна Ильинична помогала мне молча. Как родная мать. Намылила голову, подала чистое полотенце и простой спортивный костюм, который привезла с собой.

Когда я вышла, она усадила меня на банкетку в раздевалке и начала бережно сушить мои волосы полотенцем.

– Вы простите меня, – прошептала я, глядя в одну точку на кафельном полу. – Это я виновата.

Руки Анны Ильиничны на секунду замерли.

– Что ты такое говоришь?

– Это из-за меня он там оказался, – мой голос сорвался на шепот. – Я сбежала. Я испугалась... Я нашла тот контракт в его кабинете. Я подумала, что он хочет меня подставить.

Полотенце упало на пол. Анна Ильинична обошла скамейку и села передо мной на корточки, заглядывая мне в лицо. В её глазах плескался шок.

– Контракт? – переспросила она. – Ты про брачный контрак?

– Да... Я должна была стать учредителем и сесть вместо него...

– Господи, Алина! – Анна Ильинична всплеснула руками. – Да этой бумаге уже три года!

Я замерла.

– Что?

– Дмитрий составил этот черновик три года назад, когда у него начались проблемы с налогами. Он искал фиктивную жену. Пустышку! Женщину, которой он заплатит миллионы за то, что она посидит за него пару лет. Это была чистая сделка!

Она взяла мои руки в свои.

– Но он так и не нашел никого. Он не смог. Сказал мне тогда: «Не могу я, Ильинична, живого человека под танк бросить, даже за деньги». И забросил этот проект. А потом... потом он встретил тебя. И как пришел тогда с кофейни, велел своим юристам все переписать.

– Но контракт так и лежал в его кабинете... И там было мое имя...

– Ты что-то путаешь! – с жаром воскликнула она. – Для него эта бумага – мусор. Алина, неужели ты не видела? Он же пылинки с тебя сдувал! Он этот дом перестроил для тебя. Он с отцом твоим носился, долги его закрывал, хотя тот еще пройдоха. Он никогда, слышишь, никогда бы не подписал с тобой эту гадость!

Её слова падали в мою душу тяжелыми камнями. Три года. Черновик. Фиктивная жена, которой я никогда не была. Я вспомнила завещание, которое лежало в моем кармане.

«Всё мое имущество... моей единственной супруге...».

Я чуть не погубила его из-за страха перед бумажкой, которая не имела ко мне никакого отношения.

– Я дура, – выдохнула я, закрывая лицо руками. – Какая же я дура...

– Ты не дура, ты просто испугалась, – Анна Ильинична обняла меня, крепко прижимая к своей мягкой груди. – Ты попала в страшный мир, девочка. Тут любой бы испугался. Но теперь ты знаешь правду. И ты должна пойти туда, сесть рядом с ним и сказать ему это. Вытащи его, Алина. Только ты можешь.

– А как же вы? Вы ближе ему, знаете его дольше. Что я вообще могу ему сказать?

– Не придумывай, деточка, ты для него дороже старухи будешь. Ему с тобой свою жизнь строить, а не со мной.

Дверь раздевалки приоткрылась. Заглянул Михаил.

– Алина Сергеевна. Его перевели. Пойдемте.

Я встала. Ноги дрожали, но внутри появилась стальная решимость. Я не буду плакать. Я не буду просить прощения – на это будет вся жизнь. Я просто не дам ему умереть.

Коридор, ведущий в блок интенсивной терапии, казался бесконечным туннелем. Здесь пахло стерильной чистотой, а гробовая тишина давила на мозг. Даже мои шаги в мягких тапочках, которые мне выдала Анна Ильинична, были совершенно бесшумными. Но сердце стучало так громко, что, казалось, эхо отдавалось от стен. Михаил остался у поста медсестры. Дальше мне нужно было идти одной.

Я прошла через тяжелую дверь с табличкой «Реанимация». Передо меной открылась огромная комната, наполненная звуком пищащих приборов и запахом лекарств.

– Вторая койка у окна, – тихо подсказала дежурная медсестра, поправляя капельницу у соседнего пациента. – У вас десять минут. Не трясите его, трубки не трогайте. Просто посидите рядом.

Я кивнула, боясь даже дышать, и шагнула к ширме. Когда я увидела его, ноги снова стали ватными. Мне пришлось ухватиться за спинку стула, чтобы не упасть.

Дмитрий лежал на высокой, узкой койке, укрытый белой простыней до пояса. Его грудь была туго перебинтована, бинты ослепительно белели на фоне смуглой кожи. Лицо... Господи, его лицо было цвета мела. Под глазами залегли черные тени, а губы, обычно такие жесткие и насмешливые, сейчас были почти синими и безжизненными.

К его рукам, груди и даже к пальцу тянулись десятки прозрачных проводов и трубок. Ритмичный писк кардиомонитора был единственным звуком, доказывающим, что он всё еще здесь. Со мной.

Я медленно опустилась на стул рядом с кроватью. Он казался таким... уязвимым. Всесильный Воронов, которого боялась половина города, сейчас лежал передо мной, зависящий от пластиковых трубок и мешков с физраствором. Я осторожно, боясь причинить боль, накрыла его широкую ладонь своей рукой. Его пальцы были ледяными. Слезы снова подступили к горлу, но я с силой прикусила губу.

Никаких слез. Ты обещала, Алина.

– Привет, – прошептала я, и мой голос дрогнул в тишине палаты. – Я пришла. Ты же сам сказал, что от тебя не сбегают. Вот я и вернулась.

Монитор пискнул чуть быстрее, или мне это просто показалось? Я сжала его холодную руку крепче.

– Прости меня, Дима, – продолжила я, глядя на его закрытые веки. – Анна Ильинична мне всё рассказала. Я вела себя так глупо. Нужно было сразу спросить у тебя. Но мне было так страшно. За себя, за маму… Я просто испугалась. Прости меня.

Я всхлипнула, свободной рукой достав из кармана спортивных штанов сложенный листок завещания.

– А еще я нашла это. В твоем пиджаке.

Я развернула окровавленный лист дрожащими пальцами.

– «Всё имущество... моей единственной супруге». Ты идиот, Воронов, – прошептала я, чувствуя, как по щеке катится горячая капля. – Какой же ты идиот. Ты думаешь, мне нужны твои деньги? Зачем мне всё это, если тебя не будет рядом? Я не хочу быть богатой вдовой. Я вообще не хочу быть вдовой!