И всё было бы ничего, если бы этим мужчиной не оказался Руслан. Сперва я воспринимала его просто как авторитарного босса, который возомнил себя моим опекуном. Опека мне его была не нужна.

Но с каждым днем я чувствовала, как что-то внутри меня ломается. Он был до одури притягателен. Красивый, жесткий, настоящий. А после той сцены в душе я буквально сходила с ума.

Находиться с ним рядом стало физически тяжело. Его присутствие лишало меня воли. Стоило закрыть глаза, как в мыслях всплывал он... обнаженный, с каплями воды на широкой груди. Меня ломало от собственных фантазий. А он ещё и ходил за мной по пятам, ни на минуту не оставляя одну.

И сейчас мне, наконец, выпал час тишины, когда я могла спокойно, наедине с собой перебрать перевезенные вещи.

Конечно, мне не сильно хотелось всё распаковывать, потому что я планировала не задерживаться здесь надолго. Нужно было достать только самое необходимое. А остальное пусть лежит в коробках и ждёт очередного переезда. Я разложила в тумбу белье, достала пижаму, погладила пару офисных блузок и повесила в шкаф.

На самом дне дорожной сумки пальцы наткнулись на что-то металлическое. Я быстро вытащила папин армейский жетон. Провела по холодному металлу подушечками пальцев, и к горлу тут же подступил ком. Я всё ещё безумно по нему скучала. Как и по маме.

Я надела цепочку на шею и спрятала прохладный металл под кофту, ближе к сердцу.

– Малая! Спускайся, ужин приехал! – раздался снизу глубокий голос Руслана.

Я вздрогнула, поспешно вытерла блеснувшую слезу и вышла из комнаты.

На кухне горел приглушенный теплый свет. Руслан стоял у островка – с расстегнутым воротом рубашки и закатанными рукавами. Он выглядел таким по-домашнему уютным, но при этом невероятно опасным, что у меня снова перехватило дыхание.

– Давайте помогу, – я подошла ближе, стараясь не смотреть на его широкие плечи, и принялась расставлять тарелки. – Завтра я что-нибудь приготовлю. А то жить только на доставках нельзя.

Руслан посмотрел на меня со смешинками в глазах и тихо фыркнул. У меня аж в животе бабочки вспорхнули от его реакции.

– Не переживай, малая, еда как домашняя. Все натурально, – заверил он меня.

Я еле удержалась, чтобы не закатить глаза. Дело же было совсем не в этом. Просто я представить боюсь, сколько это все стоит. А домашнее есть приятнее – потому что душу вложил, пока готовил. Но спорить с ним не стала.

Мы двигались на одной кухне так слаженно, будто делали это каждый вечер. Напряжение последних безумных дней понемногу отпускало, уступая место странному, почти семейному покою. Руслан достал бутылку вина и плеснул рубиновую жидкость по бокалам.

– Давай выпьем за то, что мы загнали Вадима в угол, – он поднял свой бокал, глядя на меня с искренним, теплым уважением. – Все благодаря тебе, малая. Ты молодец.

От его низкого, спокойного голоса и этой простой похвалы по телу разлилось приятное тепло. Я искренне улыбнулась, радуясь, что между нами наконец-то исчезла эта стена неловкости после вчерашнего происшествия. Но у меня все еще плыла голова от его запаха.

Я чуть наклонилась вперед. В этот момент тяжелый армейский жетон выскользнул из-под свободного выреза моей кофты. Он качнулся на длинной цепочке и с тихим металлическим звоном ударился о тонкое стекло моего бокала.

Звук был едва слышным, но Руслан замер, словно напоровшись на стену. В одну долю секунды черты лица Руслана исказились. Он нахмурился. Его густые брови сдвинулись к переносице, а взгляд стал более отстраненным. Краска стремительно схлынула с его скул, оставляя их пепельно-бледными.

Он тяжело сглотнул. Я невольно проследила взглядом за его кадыком. Уют и тепло покинули эту кухню. По моей спине пробежала волна холодных мурашек. Захотелось поежиться, чтобы согреться.

– Руслан Викторович? – я растерянно моргнула, замирая с поднятым бокалом. – Что-то не так?

Он резко отшатнулся от меня, словно от прокаженной. Взгляд, секунду назад излучавший тепло и признательность, стал пустым, стеклянным и пугающе ледяным. Вся его огромная фигура напряглась, превратившись в натянутую до предела струну.

– Нормально все, – его голос прозвучал так хлестко и чуждо, что я невольно вздрогнула.

Он со стуком, едва не разбив стекло, поставил свой нетронутый бокал на стол и развернулся, возводя между нами непробиваемую стену.

– Зачем вы врете? Я же вижу, что что-то не так...

Я совершенно растерялась от этой резкой перемены. Я не понимала, что произошло.

– Я сказал, все нормально, Дарья, – бросил он.

Он направился к выходу с кухни. Его тон не терпел возражений, он звучал как приказ. У меня внутри все похолодело от такой резкой смены настроения.

– Ешь. А мне надо работать.

Каждое его слово било наотмашь. Ещё минуту назад мы нормально, почти по-домашнему общались, смеялись, а теперь он окатил меня ледяной водой и смотрел с таким пронизывающим холодом, будто я была для него пустым местом.

Он скрылся в темном коридоре, оставив меня одну на огромной, внезапно ставшей враждебной кухне. Я стояла, сжимая в руке бокал, и чувствовала, как к горлу подкатывает комок жгучей, душащей обиды.

Я простояла посреди кухни несколько долгих минут, тупо глядя в пустой дверной проем. Растерянность сковала тело. Я совершенно не понимала, что только что произошло. А потом глаза предательски защипало. Горячие слезы покатились по щекам, в горле встал горький, удушливый ком.

Губы задрожали, плечи судорожно сжались.

Что со мной? Почему я так рыдаю из-за того, что он просто ушел в свой кабинет?

Ответ накрыл меня с головой вместе с откатом от адреналина последних дней. Я так отчаянно цеплялась за Руслана после нападения, что совершенно не заметила, как эмоционально к нему приросла. Он умел переключать мое внимание, успокаивать одним своим присутствием. Рядом с ним я чувствовала себя в абсолютной безопасности. Я тянулась к нему, как замерзший цветок к солнцу, питаясь его уверенностью и спокойствием.

А сейчас он одним взглядом выбил у меня почву из-под ног.

Заставил проснуться. И это отрезвление оказалось невыносимо болезненным. Я испугалась того, как сильно стала от него зависеть, и того, что могу всё это потерять в любую секунду. Словно это я его чем-то разозлила. Неужели я правда сделала что-то не так? Была недостаточно благодарной?

Но ведь я не просила втягивать меня в эти корпоративные войны! Обжигающая злость на несправедливость смешалась с липким страхом оказаться выставленной за дверь. Да, я бы справилась одна, но я до одури не хотела терять этого человека.

Я бессильно опустилась на высокий стул и сделала большой глоток вина из своего бокала. Мозг немного поплыл, напряженные мышцы расслабились. Нужно было срочно занять руки, чтобы не сорваться в настоящую истерику.

Я механически собрала остывшую еду в контейнеры, убрала в холодильник, вымыла посуду. Монотонные действия немного заземляли. Сделав глубокий вдох, я вытерла руки полотенцем и тихо поднялась в свою комнату.

Продолжать разбирать вещи казалось глупым. Вдруг завтра он и правда прикажет мне убираться? Я так устала от этого хаоса переездов. Я просто хотела, чтобы у меня снова появился нормальный дом.

Бросив тоскливый взгляд на полупустые коробки, я на цыпочках, словно воровка, проскользнула в ванную. Мне нужно было смыть с себя этот тяжелый день. Я не могла перестать прокручивать в голове наш короткий разговор за ужином. Мы ведь даже не успели толком ни о чем поговорить! Я физически не могла сказать ничего такого, что вызвало бы в нем столько ненависти.

Я заперла дверь, включила горячую воду и стянула с себя кофту.

Холодный кусок металла скользнул по ключицам. Я потянулась к застежке на шее, чтобы снять папин жетон, и вдруг замерла.

Я опустила взгляд на тусклый серебристый металл, покоящийся на моей раскрытой ладони. На нем были выбиты самые простые вещи: фамилия, инициалы, группа крови и личный номер. Края пластинки давно затерлись. Этот жетон – единственное, что осталось мне от отца, кроме выцветших фотографий в старом альбоме.