— Обещаю, пап. — Я поднимаюсь со стула и подхожу к нему, наклоняясь, чтобы обнять его за плечи. — Обещаю, — повторяю я шёпотом.

— Мне жаль, Пру. Мне так жаль.

— Я прощаю тебя, — говорю я ему. — Но только потому, что тебе не понравится то, что будет дальше, — выпрямляюсь во весь рост. Папа смотрит на меня с нервным любопытством, освещающим его черты. — Мы, старик, становимся демократией, — дразню я. — Больше никаких секретов. Больше никаких решений за нашу семью или за маму без обсуждения. Если мы собираемся справиться, если мы собираемся сохранить эту семью под одной крышей и вести бизнес, пока жизнь обрушивает на нас очередную дерьмовую бурю… тогда нам придётся разбираться вместе. И, никаких больше отсрочек лечения. Мы приведём тебя в порядок, хорошо?

— И ты совершенно уверена? — спрашивает он меня, глаза изучают моё лицо.

Я вздыхаю, затем киваю.

— Да, пап.

— Ну ладно тогда, — отвечает он застенчиво. — Принято громко и ясно.

— Первым делом, я хочу, чтобы ты сегодня позвонил в тот дом, где ты забронировал маме комнату. Сообщи им, что она не приедет.

— Но, дорогая… — говорит папа.

— Я разберусь, хорошо? Ты должен доверять мне. — Я скрещиваю руки на груди, носки постукивают по полу. — Мама никуда не уезжает. Пока нет… Пока у нас не останется выбора.

— Хорошо, Пру.

— Затем, ты напишешь своему врачу и попросишь назначить приём. Я пойду с тобой.

— Принято громко и ясно.

Я снова обнимаю его, затем целую в щёку.

— Спасибо. Я пойду приму душ. Прислушивайся к маме, хорошо?

— Будет сделано, босс.

— Вот это мне нравится слышать! — Я улыбаюсь, крадя его кружку с кофе с кухонной столешницы, проходя к задней двери. — Это теперь моё! Пока! Люблю тебя!

— Я тоже люблю тебя, — говорит он, посмеиваясь. Его глаза останавливаются на кружке в моей руке, пока я открываю заднюю дверь и выхожу на крыльцо.

Оказавшись на улице, я делаю глубокий вдох прохладным осенним воздухом и прижимаю босые ноги к ярко окрашенным деревянным доскам. Я смотрю в сторону А-образного домика на долгом выдохе и замечаю какую-то коробку, прислонённую к двери мастерской.

Я иду по извилистой каменной дорожке, попивая кофе отца по пути, и направляюсь к загадочной посылке. Ближе к двери я могу разглядеть, что это картонная коробка из-под обуви без опознавательных знаков, перевязанная фиолетовой лентой.

Балансируя с кофе в одной руке, я наклоняюсь, чтобы поднять её, и заношу внутрь. Я аккуратно опускаю коробку на столешницу рядом с маминым тазом для умывания. Отставив кружку, я тянусь к банту и развязываю его, затем снимаю крышку с коробки. Поверх фиолетовой, хрустяще сложенной папиросной бумаги лежит записка.

«Если в тебе есть хоть капля, что могла бы меня простить, встреться со мной сегодня вечером на пристани.

Твой Майло».

Я провожу пальцами по чернилам на бумаге, обводя почерк, словно мой кончик пальца — это ручка. Затем я откладываю записку в сторону и приподнимаю края папиросной бумаги, чтобы увидеть то, что под ней.

— Боже мой… — шепчу я, перебирая десятки листов бумаги внутри. Все они — карандашные наброски, некоторые более детализированные, с тенями или фоновыми пейзажами, но все они прекрасны. Все они — я.

На первом, который я поднимаю, я стою перед ним в день нашей первой встречи, мои волосы и одежда развеваются на ветру, ткань платья облегает фигуру. Эта версия меня почти эфемерна, словно драпированная статуя богини.

Затем, кажется, следует коллекция воспоминаний, запечатлённых в мой день рождения. Несколько из них менее детализированы, маленькие, незавершённые мимолётные зарисовки моего плеча и кружевного ремешка бюстгальтера, который сполз с моего свитера. Но есть и другие, гораздо более проработанные — например, один, где мои руки соединены за моей спиной в его захвате, или другой, где только моя нижняя губа зажата между зубов.

После них я нахожу набросок, где я за рулём своего грузовика, моё лицо отвернуто от него, волосы развеваются на ветру, каждый тугой локон прорисован. Под ним я нахожу гораздо более детализированный набросок, настолько, что он мог бы сойти за фотографию, если не всматриваться слишком пристально. На нём я держу на руках новорождённую племянницу Майло и сижу за обеденным столом его брата, улыбаясь Сеф, а она улыбается мне в ответ.

Я ахаю, когда добираюсь до того, где я лежу на своей коллекции одеял и подушек, полностью обнажённая. Мои щёки теплеют, когда я обнаруживаю рисунок, где его большой палец скользит по моей нижней губе, и жар распространяется, когда я смотрю на следующий, где его рука плотно обхватывает основание моей шеи, а предплечье находится между моих грудей.

Я знала, что Майло талантливый художник; я видела, как он много раз предлагал свою умелую руку моей матери. Но я не знала, что он способен на такое.

Я не знала, не могла даже представить, что он видит меня такой же.

До недавнего времени мне казалось, что меня никто по-настоящему не видит.

Я провела так много своей жизни, наблюдая, как живут другие люди, веря, что мне предназначено наблюдать с другой стороны двери. Майло — первый человек, который открыл для меня эту дверь. Кто заставил меня почувствовать, что я тоже достойна того, чтобы меня увидели. Для него я — особенная, заслуживающая внимания, увлекательная, прекрасная вещь, о которой стоит создавать искусство.

Я знаю точно, что не могу отказаться от этого. Не без борьбы.

На самом дне коробки, под многими, многими другими рисунками, есть ещё одна записка.

«Если передумаешь, ты знаешь, где меня найти».

Я тогда окончательно решаю то, что уже подозревала, что сделаю. Я встречусь с Майло на пристани сегодня вечером. Будет нелегко пережить это. Это будет не так гладко или просто, как было между нами раньше. Но если он действительно хочет остаться, тогда я знаю, что захочу попробовать. Я не боюсь потерпеть неудачу с ним. Больше нет.

Майло

Я прохожу по всей длине этого причала уже сотни раз, шагая от берега до самого его края, пока вечернее солнце на горизонте скрывается под поверхностью озера. Остаюсь стоять в темноте, ложусь на спину и смотрю, как оранжевые краски заката растворяются в темнеющем небе над головой, а мое сердце вот-вот готово выпрыгнуть из груди.

Сокрушительная реальность такова: Пру может и не прийти.

Возможно, все зашло слишком далеко, и ее доверие ко мне сломано без возможности починки. И мне, возможно, придется жить с этим до конца своих дней. Есть шанс, что мне придется просыпаться от снов о ней, чтобы встречать одинокую реальность ее отсутствия каждый день, отныне и навсегда. И я согласился бы на это, находя счастье в этих мучениях. Я позволил бы своему сердцу разбиваться снова и снова — лишь бы провести моменты во сне с ней. Я носил бы эту боль с собой каждый день: боль от того, что значит иметь нечто идеальное, повести себя как последний дурак и потерять это.

Надеюсь, я извлек бы из этого урок.

И, даже если она не придет сегодня, я буду здесь завтра и все последующие завтра. Я не могу представить себе мир, в котором мои чувства к ней угаснут или позволят мне отказаться от надежды, что однажды она спустится по этим обрывистым ступеням и положит конец моим страданиям.

И я намерен заслужить ее доверие, ее прощение и ее сердце заново, если она мне позволит.

Мне нужно сказать ей все это.

Вдалеке хрустнула ветка, и я резко сажусь, оглядываясь в поисках хоть малейшего ее следа. Но не нахожу ничего. Сижу, вытянув ноги перед собой и опираясь на ладони, и наблюдаю, как деревья гнутся под ветром. Считаю крики гагар, пока не досчитываю до двадцати. Раз двенадцать проверяю телефон, минуты растягиваются в часы, пока я сижу и жду, с сердцем на ладони.

Цикады распевают гимны моему отчаянию. Практически неподвижная вода озера тихо плещется о причал, словно тикающие часы. Все это время мой ум лихорадочно работает.