Я обклеила стены вырванными страницами из моих любимых сборников стихов, открытками из путешествий моей тети, всеми возможными фотографиями, которые вызывают чувство ностальгии, и, конечно же, одной из моих любимых картин самой Джулии Уэлч. Озаренное закатом озеро, написанное специально для меня, которое переехало из моей спальни в главном доме сюда.

Моя кровать, самое уютное место на земле, — это бежево-голубая симфония комфорта, состоящая из такого количества одеял и подушек, что одного человека хватило бы на всю жизнь. Мой отец называет это моим гнездом, и оно действительно его напоминает. После долгого дня и душа нет ничего лучше, чем свернуться калачиком с хорошей книгой или своим дневником. Или, надеюсь, после таких дней, как сегодня, отрубиться, едва голова коснется подушки.

Пробравшись через беспорядок в ванную, я включаю душ и сажусь на закрытую крышку унитаза. Я начинаю раздевать свое уставшее тело, пока жду, когда старый водонагреватель включится и сделает свое дело. Свитер застревает у меня на голове, и мне приходится чуть ли не вывихнуть плечо, чтобы снять его, но, справившись, я отбрасываю его в сторону. Он зацепляется за картину на стене напротив — небольшой квадратный холст с темно-синим фоном и ярко-оранжевой золотой рыбкой в центре. На голове у золотой рыбки надет наполненный водой аквариум, сидящий на ней, как шлем космонавта, несмотря на то, что она и так окружена водой. «Рыбка-трусишка» Дж. У. — подписано почерком моей мамы внизу.

Вздохнув, я расстегиваю застежку на бюстгальтере и встаю. Стянув брюки, я снимаю украшения и раскладываю их на раковине, чтобы собрать утром. Мое золотое браслет — подарок на восемнадцатилетие от бабушки. Мои маленькие сережки-гвоздики — просто дешевенькие вещицы с какой-то интернет-распродажи. Кольца я собирала на различных рынках и в винтажных магазинах или стащила из коллекции мамы, до того как это стало бы казаться неправильным поступком.

Сняв носки, я проверяю температуру воды большим пальцем ноги и залезаю в душ. Я позволяю воде омыть меня, словно долгожданному облегчению, и ее тепло почти мгновенно окрашивает мою кожу в розовый цвет. Я вдыхаю пар, тянусь за гелем для душа с эвкалиптом и наливаю его на мочалку.

И, несмотря на миллион и одну тревогу, которую я могла бы пережить заново, проиграть и проанализировать в душе, как обычно, на ум приходит кое-что еще, заставая меня врасплох. Вернее, кое-кто, пока я намыливаю руки, плечи и грудь.

Майло. Человек, который, казалось, в жизни не слышал слова «нет». Человек, от которого у меня пересохло в горле и зазвенело в ушах, когда я видела лишь оголенную кожу его предплечья. Человек, который знал мою маму. Человек, которого моя мама, каким-то образом, знала.

Он флиртовал со мной, но ему это, в отличие от меня, казалось, давалось довольно естественно. Пока я мою голову, я перебираю две противоположные теории. Первая: он, скорее всего, такой — досадно обаятельный — со всеми, с кем сталкивается. Что я решительно не особенная и он, вероятно, уже забыл о моем существовании. Что кажется более очевидным выводом.

Но затем есть теория, что, возможно, всего лишь возможно, ему действительно понравилось то, что он увидел. Возможно, всего лишь возможно, тот пленительный, мерцающий жар в его взгляде — явление куда более редкое, чем я склонна полагать.

Я никогда раньше не была во власти такого взгляда. Или, если и была, то не удостоила его вниманием. Идея встречаться с кем-то в старших классах не казалась мне привлекательной. У меня не было много друзей, по-настоящему близких, по крайней мере, но я подслушивала, как девочки на переменах обсуждают парней, пока я сидела с книгой в руках, делая вид, что мне вполне достаточно собственной компании. То, как они говорили о свиданиях, заставляло это казаться жалким.

Я не могла заставить себя выставить себя напоказ, только чтобы какой-то средне-уродливый парень по имени Кайл, Кевин или Зак, играющий в Call of Duty, разбил мне сердце, бросив перед каким-то бессмысленно формальным танцем. Моя гордость была слишком велика, чтобы так рисковать.

И я наивно полагала, что эти студенты окажутся куда интереснее школьных мальчишек, да и я не менее притягательной. И имена у них будут соответствующие — звучные, вроде Сойера, Эйдена или Пирса.

А ещё я воображала, что расстанусь с невинностью — пусть и в слегка запоздалом, но всё ещё приличном возрасте лет двадцати-двадцати одного, — и что мой избранник, тот самый студент, не станет со мной торопиться. Он пригласит меня на ужин, оплаченный своими, а не мамиными деньгами, а потом поцелует на крыльце моего общежития с таким видом, будто у него нет иных забот.

Я приглашу его внутрь, и каждая ступенька по длинной лестнице, ведущей к моей комнате, будет мучительно сладостной пыткой, заставляя мои губы томиться в ожидании его прикосновения. А потом, после неловких, но романтичных поисков, он сумеет довести меня до наслаждения ещё до того, как успеет вскрыть упаковку презерватива.

Я знала, или так мне казалось, что ожидание того стоило.

Но ничего из этого не случилось.

Я была не совсем готова вылететь из гнезда после школы, а затем, когда я наконец набралась смелости подумать о поступлении, память мамы начала ухудшаться. Все началось с того, что она забывала, куда положила ключи, — над чем мы подшучивали. Но гораздо быстрее, чем я считала возможным, стало хуже. Вскоре она начала теряться по дороге в школу, где любила преподавать более трех десятилетий.

Так что теперь я двадцатичетырехлетняя девственница, у которой соски напрягаются при виде татуированных предплечий незнакомого мужчины.

Когда это непристойное воспоминание в сочетании с мыльной мочалкой, скользящей вниз по моему телу, почти вырывает стон, я отправляю себя в тайм-аут. Мгновенно наклонившись, я добавляю холодной воды и решаю, что мне нужно отложить все мысли о Майло.

Хотя после сегодняшнего разговора с отцом, возможно, мне не стоит так быстро от него отмахиваться. Прошло уже слишком много времени с тех пор, как у меня был кто-то, с кем можно поговорить, кроме папы или Клайда. Такой парень, как Майло, не захочет быть с кем-то столь неопытным и неуклюжим, как я, но, возможно, он захочет стать моим другом. Он новенький в городе и определенно кажется экстравертом… Ему наверняка тоже нужен друг… верно?

Но как подружиться с мужчиной, настолько безумно привлекательным, что он, кажется, уверен, что ты полюбишь его так же сильно, как он, по-видимому, любит себя? Я не собираюсь тешить его эго, это уж точно. То есть до тех пор, пока мое выражение лица не предаст меня, как это всегда бывает. Я, возможно, и достаточно сильна, чтобы отражать его чары ради своей гордости, но я не слепа к ним.

С другой стороны, был тот момент после того, как он увидел мою маму, когда его лицо вытянулось. Я знаю, что у мамы особая связь со многими ее учениками, и, судя по убитому виду на его лице, могу предположить, что он был одним из них.

Но, боже, его высокомерие. Кривая ухмылка. Озорной взгляд. Татуировки, покрывающие каждый видимый дюйм кожи от челюсти и ниже, словно рельефы на стенах египетских гробниц, в которых я бы с удовольствием заблудилась. Особенно те, что на его руках и пальцах.

Когда я закрываю глаза, я вижу их лежащими на моем бедре.

Так что я открываю их. Шире, как олень в свете фар.

Не-а. Не-а. Ни за что.

Я не пойду туда. Не с ним. Не в моем слишком ярком воображении. И не вне его тоже.

В этот момент я решаю, что нам с Майло, вероятно, тоже не стоит дружить. Понятно, что лучше держаться на расстоянии, пока мой мозг не потерпел поражение от моего тела, а моя гордость не была непоправимо ранена.

Любопытство — ошибка сердца.

Ева с ее яблоком,

Орфей, оглянувшийся на Эвридику.

Мне бы не стоит тебя хотеть.

Но я хочу.

— П.У.

Майло