— Да? Или ты просто неразборчив в связях? — уточняет она с усмешкой.

Моя бисексуальность — не секрет для моих брата и сестры, и, как бы они ни подтрунивали над этим, они меня всегда только поддерживали. Не то чтобы у них был выбор быть другими. Мне нет места в моей жизни для чужого дерьма, будь то семья или нет, и они это знают.

— А почему не может быть и того, и другого? — спрашиваю я, захлопывая дверь плечом.

Она кивает, озорно ухмыляясь, достает из кармана телефон и фотографирует заднюю часть Берты.

— Так… — Я прислоняюсь плечом к двери и провожу рукой по волосам, откидывая их на одну сторону, пока порыв ветра пытается их разметать. — Что ты обо всём этом думаешь? — Я широко жестикулирую в направлении, которое может быть, а может и не быть направлением на Бэйсвилл, новый дом моего брата. — Немного драматично, тебе не кажется?

Надя надувает губы, обдумывая мой вопрос, затем смотрит на меня своими глубокими карими глазами, которые есть у всех нас.

— Ты имеешь в виду, что Ник использовал свой один-один-девять?

Термин «один-один-девять» мы придумали более двадцати лет назад. Если код «девять-один-один» означал чрезвычайную ситуацию, в которую нам, к сожалению, не оставалось выбора, кроме как вовлечь родителей, то «один-один-девять» мог и должен был оставаться только между нами, братьями и сестрой.

В детстве Ник великодушно предоставил нам всем право использовать «один-один-девять» два раза в год. Но правило заключалось в том, что после восемнадцати лет у нас будет только один такой вызов на всю оставшуюся жизнь. Это касается всех нас. У нас есть одна карта «Выйти из тюрьмы бесплатно». Одна последняя отчаянная попытка. Одно «помоги-закопать-тело-и-не-задавай-вопросов». А дальше — сам по себе.

— Ага, — отвечаю я. — Это кажется немного экстремальным, тебе не кажется? Он годами мечтал открыть свою пивоварню, и мы никогда не были частью этого плана. — Что вообще может считаться чрезвычайной ситуацией? — поправляю я себя, на ходу переводя залетевшее английское слово.

— Он никогда не уточнял, что это должно использоваться исключительно в чрезвычайной ситуации… И, если я правильно помню, ты использовал свой, чтобы я поймала для тебя мышь, когда мы путешествовали с рюкзаками в Коста-Рике. — Она прислоняется бедром к фургону и роется в своей огромной сумке в поисках того, что, я надеюсь, не сигарета. — Так что, может, не будем так быстро судить.

— Это был Эквадор, — поправляю я ее, — и это была крыса, а не мышь. Плюс, ты сказала, что нам не нужно считать это, потому что «один-один-девять» только для ситуаций, где требуются все трое, а Ник был тут и устроился всерьёз. Я приберегаю свой на сорок лет, когда планирую достичь дна.

— Не похоже, чтобы я такое говорила, — отвечает Надя, продолжая рыться в сумке. — И Ник не «устраивался», он, черт возьми, вложился по полной. Но, полагаю, ты уже свалил из города, когда он успел подсадить Сеф и жениться на ней месяц спустя…

Я отсутствовал всего три месяца, когда мой брат сделал предложение. Я не мог вернуться на свадьбу. Просто… не мог. Я наконец мог дышать, потерянный в глуши. Я наконец почувствовал подобие свободы, какой-то контроль над собственной жизнью. Все равно я знаю, что Ник ненавидит меня чуть-чуть за то, что я не появился. И я себя за это тоже немного ненавижу.

Рука Нади зарылась в ее сумку так глубоко, что ей стоит спросить у нее, есть ли у нее стоп-слово.

— Ладно, что ты там ищешь? И, пожалуйста, только не говори, что сигарету.

Она снова закатывает глаза.

— Расслабься, я завязала…

— Окей, хорошо. — Погодите, как она? — Стой, я же не…

— Ага! — говорит она, доставая аккуратно сложенный в линейку листок бумаги. — Держи, — говорит она, протягивая его мне.

Я разворачиваю его и сразу узнаю свой почерк и наполовину накарябанную подпись внизу страницы, хотя не помню, чтобы писал что-либо подобное. Если честно, мы с Надей обычно не задерживаемся в трезвом состоянии, когда проводим время вместе.

— «Я, Майло Каблуков, настоящим предоставляю Наде Каблуковой право на одну пачку сигарет всякий раз, когда она находится в радиусе двадцати миль от любого из наших родителей». — Я поднимаю взгляд и замечаю, что она беззвучно повторяла слова вместе со мной, пока я читал. — «Более того, я куплю их для нее без возражений. Подписано пятнадцатого мая 2022 года…» — Последнюю часть мы произносим хором.

Я сминаю его в комок в кулаке.

— Разве ты не сказала только что, что завязала? Разве это не, типа, всё испортит?

— Я не буду их курить! — говорит она, закатывая глаза, но затем они твердеют, и она поджимает губы. — Если только мы не увидимся с мамой и папой. Тогда все договоренности отменяются.

Я вздыхаю, перебрасывая смятый листок из руки в руку.

— Ник сказал, что они вообще не заезжали к нему на новое место. Что мы, вероятно, не…

— Я знаю. — Она выхватывает у меня смятый листок и начинает его разглаживать. — Я тоже его спрашивала.

— Ладно, — говорю я, поворачиваясь, чтобы идти к водительскому месту. — Но ты никогда не сможешь курить внутри Берты. У нее астма, — кричу я через крышу фургона.

Плюс, я не полностью уверен, что она каким-то образом не воспламенится, если мы зажжем спичку внутри. От нее действительно слегка пахнет протекающим бензобаком.

Мы оба садимся внутрь, пристегиваемся и тянемся, чтобы похлопать болванчика-Иисуса. Ник купил его мне десять лет назад в качестве шуточного подарка в день, когда я купил Берту у бабушки его лучшего друга, ее тезки. Никто из нас не религиозен даже отдаленно, но мы существа привычки, и я больше не могу ездить, не заставив сначала всех пассажиров воздать должное болванчику-Иисусу.

— Серьезно, не могу поверить, что Берта всё еще на ходу. — Надя осторожно оглядывается. — Сколько ей сейчас лет?

— Ты же знаешь, что нельзя спрашивать возраст у дамы. — Я вспоминаю тот холм, свой некролог, а затем воспоминание о моей младшей сестре, на десять лет моложе, чем сейчас, сидящей на пассажирском сиденье и умоляющей меня в последний раз не уезжать из города. Я решаю тогда поехать к новому месту Ника длинной дорогой, избегая любых холмов, шоссе или возможных опасностей. Я более чем готов рискнуть собственной жизнью, но не ее.

— Но серьезно, на ней еще безопасно ездить?

— А что? Беспокоишься обо мне, Надс? — спрашиваю я, подмигивая ей.

Совершенно неожиданный ход со стороны неуязвимой младшей сестры Каблуковых — она кивает.

Я прекращаю подшучивать и перехожу на искренность.

— Она почти что бросает меня каждый день, но мне нравится думать, что это ее способ флиртовать. — Я нажимаю на рычаг переключения передач, чтобы он не выскочил из положения, и пытаюсь перевести фургон с парковки на движение, пока Надя упирается одной рукой в рукоятку над дверью, а другой — в торпеду.

— Флиртовать со смертью, возможно. — Она поворачивается ко мне, когда двигатель урчит, и мы медленно начинаем катиться назад, к просевшему краю парковки. — Твоя привязанность к этому фургону тебя убьет, — говорит она, тревожно глядя на заднее стекло.

Я изо всех сил стараюсь вывести Берту из нейтрали, затем нажимаю на педаль, уезжая от маленькой станции.

— Не-а, я не так планирую откинуться.

Она вздыхает.

— Смею спросить, как?

— Я уйду в ослепительном блеске на свой шестьдесят девятый день рождения. Я вижу это так: толпа голых людей подбадривает меня, пока я пытаюсь перепрыгнуть на мотоцикле между утесами, но вместо этого падаю в кишащие акулами воды.

— Звучит логично. — Она делает паузу, чтобы потереть виски. — Рада слышать, что у тебя есть жизненные цели, полагаю… — ее голова резко наклоняется, — или это были бы цели смерти? — шепчет она.

Я пропускаю её слова мимо ушей.

— Я, разумеется, выживаю при падении и отбиваюсь от акул, — добавляю я, поворачивая направо на главную дорогу, что соединяет большинство здешних городков.

— Естественно, — Надя тыкает в кнопку радио, явно пытаясь заткнуть меня, но ничего не играет. Зря старается — радио не работает уже как минимум три года. Там застряла кассета, которая проигрывает только одну песню, и чтобы она заработала, нужно нажать все кнопки в определенной последовательности. Я не собираюсь учить её этому. Ей придется терпеть разглагольствования своего любимого брата.