— Ты видела их вместе, Надс. Между ними что-то есть. Что-то важное. Это не исчезает просто из-за одной ссоры, какой бы… запутанной она ни была.

— Разве? — спрашивает она, и в этих двух словах — искра, которую я хорошо узнаю.

— Нет, я так не думаю, — отвечает Ник.

Он смотрит на свои ноги, носком ботинка проводя линию между нами.

— Я так много раз обламывался с Сеф. Тысячи раз. Иногда по-крупному, иногда по-мелкому, но почти всегда из-за моего собственного говна, неуверенности или гордости. И, боже, эта женщина всё ещё ругается со мной, всё ещё напоминает мне о том, кем она меня считает — кем я мог бы быть — каждый раз, когда я обламываюсь, даже когда я причиняю ей боль. Даже когда я этого не заслуживаю. Она никогда не перестаёт пытаться заставить меня увидеть себя так, как видит меня она… кем-то хорошим и достойным любви. Такие люди, как она, существуют. Добрые, великодушные люди, которые помогают тебе… исцелиться.

— Я не знаю, с чего начать, — говорю я, сглатывая ком в горле. — Вся моя сущность хочет прямо сейчас вернуться туда и попытаться всё исправить, но…

— Начни с того, что дашь ей немного пространства, — говорит Ник. — Пру нужно многое переварить и огребать сколько всего обсудить с отцом. И, ну, ей нужно успокоиться, прежде чем вы снова сможете поговорить. Иначе будете просто ходить по кругу.

— Но я хочу быть рядом с ней. Я хочу помочь ей…

— Ты причинил ей боль, Майло, — говорит Ник, кладя руку мне на плечо. — Ты не можешь прямо сейчас помочь починить то, что сломал… Это было бы слишком просто.

— Ладно, верно, — говорю я, опуская голову. — Хорошо… Я даю ей пространство, и потом что?

— Расскажешь ей то, что рассказал нам, — говорит Ник. — Скажешь, что тебе жаль, и ты понимаешь, что поступил хреново, и попытаешься объяснить свои чувства, не слишком оправдываясь.

— Скажи ей, что любишь её, — прямо говорит Надя, поднимая взгляд от дальних объектов и фокусируя его на мне. — Скажи, что это не изменится, несмотря ни на что. Скажи, что будешь ждать её, если понадобится.

Я медленно киваю, смотря то на сестру, то на брата.

— Но что, если… — я колеблюсь, зажмуриваясь от ужасного страха, что таю в груди. — Что, если она не сможет меня простить? Что, если я потеряю её?

Я вижу, как они оба колеблются, Ник выглядит погружённым в раздумья, а Надя обдирает кожу вокруг ногтей, глядя куда-то у меня за спину, на запотевшие окна пивоварни.

— В таком случае, — спокойно говорит Ник, а затем мягко улыбается, — у тебя всё равно останемся мы.

Он дважды хлопает меня по руке, прежде чем засунуть руку глубоко в карман джинсов.

— И мы поможем тебе пройти через это, по-Каблуковски — долгие поездки, много алкоголя и эмоционально запинающиеся, неловкие разговоры.

Улыбка Ника становится кривой, и я отражаю её.

— Неважно, что, чувак. У тебя есть мы.

— Это от себя говоришь, — бормочет Надя, прежде чем Ник бросает на неё неодобрительный взгляд.

— Шучу, конечно, — говорит она, закатывая глаза. — Да, у тебя будем мы. Всегда…

— Я люблю вас обоих.

— Мы тебя тоже любим, — отвечают они хором.

Ник обхватывает рукой шею Нади и притягивает её к себе, одновременно привлекая и меня.

Мы обнимаемся, полсекунды, прежде чем Надя издаёт звук, будто её тошнит, и отступает.

— С меня достаточно, спасибо, — говорит она, встряхивая конечностями.

— Когда-нибудь твоё сердце смягчится, Зайка, — дразнит Ник.

— Что ж, — говорит она, и на её лице появляется холодная улыбка. — Но сегодня явно не тот день.

Пру

После того как я раз шесть извинилась перед Трейси, я вежливо выпроводила её за дверь, успешно избежав её не слишком тонких попыток выведать, что произошло между мной и Майло.

Как только дверь закрылась и я сумела перевести дух, я сделала то, что почувствовала наиболее естественным. Прокралась наверх проверить маму. Только на этот раз это было меньше для того, чтобы убедиться, что с ней всё в порядке, а больше для моего собственного утешения.

Прикроватная лампа мамы включена на самом тусклом режиме, заливая её комнату золотистым, уютным светом. Её дыхание ровное. В комнате не слишком жарко и не слишком холодно. Её волосы аккуратно расчёсаны и собраны в низкий пучок, как ей нравится, а на тумбочке стоит стакан воды, как я обычно оставляю для неё. Я мысленно отмечаю поблагодарить Трейси ещё раз, расстёгиваю сапоги и мягко опускаю их в ногах маминой кровати.

Затем я забираюсь к ней и прижимаюсь к её спине, уткнувшись лицом между лопатки. Я вдыхаю её запах, позволяю её теплу просочиться в мою озябшую кожу, и, когда события сегодняшнего вечера настигают меня, я начинаю тихо плакать в её подушку.

«Я не могу этого сделать», — говорю я ей телепатически, протягивая руку и прикасаясь кончиком пальца к седому локону, лежащему рядом со мной на подушке. «Я не могу удерживать тебя здесь. Мне так жаль. Я так старалась. Папа болен. Папа болен, и ты тоже. Папа болен, и ты тоже, и ни один из вас, ни я, не можем это исправить. Мне так жаль. Это несправедливо. Ничто из этого несправедливо. Я люблю тебя. Я люблю тебя».

— Я люблю тебя, — шепчу я, не в силах сдержать всё это.

— Я тоже люблю тебя, — мягко отвечает моя мама, переворачиваясь ко мне лицом. Я смотрю на неё, ошеломлённая, прежде чем положить руку ей на живот.

— Привет, мам.

Я слышу, как в коридоре закрывается дверь спальни моего отца. Он дома.

Глаза мамы остаются полузакрытыми, её лицо обращено к потолку.

— Плохой сон, малышка? — спрашивает она, её голос отдалённый и сонный, но всё такой же ясный — такой её.

— Да, — отвечаю я. Надеюсь, что так. Насколько же лучше было бы, если бы всё это было каким-то ужасным сном?

— Хочешь рассказать мне о нём?

Больше всего на свете.

Я хочу рассказать ей о парне с тёмными глазами, который ей уже так нравится, и о том, что он для меня значит. Я хочу рассказать ей, сколько места он теперь занимает в моём сердце. Как я боюсь, что никогда не смогу вернуть его обратно, несмотря ни на что. Я хочу спросить её, почему она хранила его картину все эти годы. Я хочу спросить её совета. Я хочу спросить, простила бы она его или нет. Я хочу спросить, сделает ли меня слабой прощение его. Я хочу спросить, сделает ли это меня сильной. Я хочу знать, что она почувствовала, когда поняла, что впервые не может представить жизнь без кого-то. Я хочу знать, становится ли когда-нибудь легче. Если, возможно, это и не должно быть легко. Если любить кого-то так сильно — это неправильно, или слишком, или только царапает поверхность.

Я хочу рассказать ей о мужчине, которого она любит, и о том, что он сделал. Как отчаянно он нуждается в ней здесь, чтобы направлять его, потому что где-то на пути он устроил настоящий беспорядок. В основном, несмотря на мой гнев, я хочу сказать ей, что он, вероятно, напуган, и ему больно, и ему понадобится порция её знаменитого супа «исправляющего всё» и нежная рука, которую можно держать, когда наступит январь.

Я хочу спросить её, что мне теперь делать. Как мне следует балансировать мой гнев, и мой страх, и мою обиду, и мою любовь к папе одновременно. Я хочу, чтобы она сказала мне, способна ли я удерживать все эти чувства в груди.

Я хочу спросить её, не моя ли это вина, как-то так. Спросить её, почему, как она думает, папа не мог доверять мне. Действительно ли я та напуганная маленькая девочка, которой он, кажется, считает меня. И если так, я хочу спросить, как из этого вырасти. Как меньше заботиться. Как стоять на собственных ногах. Как отпустить их обоих, когда всё, чего я хочу, — это оставаться рядом с ними. И почему это так неправильно? Это неправильно? Как это может быть неправильно?

«Я не знаю, как любить меньше», — хочу я сказать ей. «И я не думаю, что хочу знать».

Мне нужна моя мама.

— Нет, всё в порядке, — отвечаю я. — Возвращайся спать.