— Чем больна?

— Альцгеймер, кажется. Ранняя стадия, судя по всему.

Чёрт, тогда многое становится на свои места. И, чёрт, это так, так грустно. Я сглатываю, потирая шею.

— Я знаю её, — говорю я ему.

— Дочь?

— Нет, жену. Она была моим учителем рисования.

Глаза Ника расширяются, когда он складывает пазл.

— Уэлч, конечно. Точно, вот чёрт… — Его губы искривляются в гримасу, которую он затем смахивает запястьем. — Прости, чувак. Я знаю, как много она для тебя значила в те времена. — Он пересаживается рядом со мной на футон, широко расставив ноги и сгорбившись, уставившись в пол между своих ботинок.

— Да… — Я даю неловкому молчанию продлиться на секунду дольше. — Кажется, я её напугал, — признаюсь я, желая заполнить тишину.

— Дочь?

— Нет, — защищающе говорю я. — Ну… — Я неровно выдыхаю, притворно смеясь. — Может, и её тоже.

— Что случилось?

Я рассказываю ему всё, с момента, как Надя выпроводила меня из фургона, до момента, как мы уехали. За вычетом сигарет. Я не стукач.

— Ну… Чёрт.

— Ага, — соглашаюсь я.

— Ты не виноват, чувак. Ты не знал.

Я вздыхаю, опуская голову в ладони.

— Не знаю, Ник. Если я не виноват, почему я чувствую себя таким виноватым?

Он вздыхает, проводя боковой стороной большого пальца по переносице.

— Сделай мне одолжение, зайди к ним завтра и извинись. Возьми нашего пива в качестве подношения — ему, кажется, понравилось. Ты не сделал ничего плохого, но… это маленький городок, люди болтают, и слухи разносятся. Нам нужно, чтобы мы тут всем нравились, если мы хотим, чтобы с пивоварней всё получилось.

Я медленно киваю, пока Ник встаёт и движется через спальню.

— Да, ладно. Я так и сделаю, — говорю я ему.

— И, Майло? — Ник произносит моё имя строго, ожидая, пока я подниму на него взгляд. — Я не знаю, флиртовала ли эта девушка в ответ, или это всё в твоей большой голове, но, в любом случае, держи руки при себе, окей?

Я шевелю пальцами перед ним, криво улыбаясь.

— Эти плохиши? У них собственный разум.

— Серьёзно, — предупреждает он. — Со слов Сеф, дочь Уэлчей, кажется, всеобщая любимица. Не делай ей больно.

«Убийца» подходит моей загадочной девушке куда больше, чем прозвище «любимица».

— Честное скаутское, — говорю я, отдавая честь.

Он изображает, что бьётся головой о косяк, смеясь.

— Пожалуйста, не заставляй меня жалеть, что я позвал тебя сюда.

— Мы можем это назвать «зовом»? — кричу я ему вслед, когда он скрывается из виду. — Я бы скорее описал это как «призыв на службу».

— Работа начинается завтра. Ни свет ни заря! — доносится его голос откуда-то сверху. Я слышу, как Сеф шикает на него сквозь перекрытия, мягко говоря что-то со словами «дети» и «спят». Затем — хихиканье, и писк, и приглушённый звук падения, словно два тела плюхнулись на матрас.

Тут-то я и понимаю, что моя спальня находится прямо под их, и лезу в рюкзак за наушниками.

Откинувшись спиной к стене, я кладу скетчбук на колени, перелистываю на чистую страницу и начинаю то, чего ждал весь день. Я рисую Убийцу по памяти, начиная с лёгкого карандашного эскиза. К тому времени, как я добираюсь до завитков её волос, мою грудь сжимает, пока разум остаётся сосредоточенным, и я понимаю, что, возможно, не смогу сдержать ещё одно обещание, данное старшему брату.

Пру

— Мама уснула, — сквозь зевок говорю я, подсаживаясь к отцу на скамейку перед пианино, пока он исполняет финальную часть «Лунной сонаты» Бетховена. Это зловещая музыка. Мама любила говорить, что ей никогда не нужно было спрашивать папу о его настроении — ей достаточно было послушать, как он играет, и мелодия сама всё рассказывала. Ну, думаю, теперь и мне всё понятно.

Папа заканчивает играть на естественной паузе, затем подвисается, уступая мне больше места на скамейке. Мы оба неосознанно кладем по одной руке на клавиши, как делали это уже тысячу раз. И, как мы делали последние двадцать лет, начинаем вместе играть «Heart and Soul».

Я никогда не пыталась научиться чему-то другому, несмотря на все усилия отца научить меня. Я терпеть не могу, когда у меня что-то не получается с самого начала. Пианино никогда не давалось мне настолько естественно, чтобы я продолжала практиковаться, когда меня захлестывало разочарование. Дело не в том, что мне обязательно нужно быть лучшей; скорее, меня сдерживает страх опозориться.

Кроме того, когда я смотрела, как играет папа, мне казалось, что мне — да и, по правде говоря, кому бы то ни было — даже не стоит и пытаться. Когда кто-то настолько сливается с инструментом, что кажется, будто музыка изливается прямо из его души, чувствуешь себя глупо, мешая ему или пытаясь повторить.

— Итак, моя любимая дочь… — тихо говорит папа. — Официально пришло время для нашего с тобой маленького разговора.

— Разве он так уж необходим? — спрашиваю я, пальцы не сбиваясь с ритма его игры. — После всего, что было сегодня?

— Особенно после всего, что было сегодня, — отвечает он, повторяя начальные ноты и снова возвращая нас к началу. — Может, сначала чашечку чая? Перекусить?

Я сижу в немом протесте, не отвечая ему, мои пальцы инстинктивно знают, какие клавиши нажимать, пока мысли блуждают где-то далеко.

— Да? Нет?

Я вздыхаю и качаю головой.

— Нет. Давай просто покончим с этим.

— Пру… — Он делает паузу, и мое имя тонет в его прерывистом вздохе. — Ты же знаешь, что я люблю ту женщину наверху каждым вздохом этих стареющих легких, что она для меня не меньше чем чудо, что я ни перед чем не остановлюсь, чтобы обеспечить… — Он переводит дыхание, на этот раз ровнее. — Чтобы обеспечить ей хороший уход.

— Да, — мягко отвечаю я.

Потому что я это знаю. Насколько я могу судить, никто и никогда не любил сильнее. Сколько бы любовных романов я ни читала, они и рядом не стояли с историей моих родителей. Мой отец любил рассказывать историю их знакомства, когда перебирал со спиртным или, по сути, когда кто угодно был готов его слушать.

Они впервые встретились взглядами чуть больше тридцати пяти лет назад в затемненном подвале на университетской вечеринке. Папа вместе с тремя своими тогдашними друзьями играл в кавер-группе на песни The Beatles. По его собственным словам, он был вылитый Пол Маккартни, хотя ни одна живая душа это так и не подтвердила. Университет моей мамы нанял группу папы, The Beetles, чтобы те сыграли на выпускной вечеринке в стиле 60-х, на которой как раз и была мама.

«Я чуть не проспала!» — всегда вставляла она, обвивая рукой талию отца. «Мои соседки по комнате буквально вытолкали меня за дверь!»

После их выступления папа сошел со сцены и чуть не врезался в маму, которая смотрела на него с хитрой улыбкой и держала в руке стакан воды. «Думаю, вам не помешает», — сказала она, протягивая ему воду. И затем: «Мне придется звать вас Полом?»

Он не поверил ей, когда она сказала, что ее зовут Джулия, а ее сестру — Люси; оба имени — названия песен The Beatles. С того самого момента папа поверил в судьбу.

«Я сказал: «Да быть не может!» — рассказывал он, повторяя свои слова многолетней давности и смеясь.

«А дальше — история», — обычно добавляла мама, целуя его в щеку.

— Пру? — Папа толкает меня коленом, после того как я пропустила свой вступ и свою ноту.

— Прости, да, я слушаю.

Мы снова начинаем играть.

— Мы не можем продолжать жить в таком режиме вечно. Джулз, она… — Он сглатывает, и я замечаю, как его палец чуть не нажимает не ту ноту, прежде чем он быстро восстанавливается. — Твоя мама не хотела бы этого, моя дорогая. — Он играет последнюю ноту и не начинает сначала. Вместо этого он поворачивается ко мне, потирая ладонью щетину на подбородке. — Я нашел для нее учреждение, — говорит он, поднимая взгляд на меня, словно на каждом его глазу лежит неподъемная тяжесть.

Я инстинктивно качаю головой, и слезы сами вырываются наружу.