Одна из ямочек на щеках моего брата становится глубже, а его улыбка искривляется неровно.

— Вроде того.

— Насколько, эм, насколько она беременна?

— Малыш должен появиться на свет в следующем месяце или около того.

— Чёрт. Неужели прошло уже…

— Мы не разговаривали с тобой по телефону с января. — Ник смотрит на меня взглядом, который куда более отцовский, чем мне хотелось бы. Разочарование и сожаление с небольшой искоркой «я-же-говорил». — Мы пытались дозвониться, — говорит он. А я-то думал, что я отличный брат, потому что не забыл позвонить ему на день рождения в этом году. Просто не звонил после.

Я киваю, глядя на грунтовую дорожку у наших ног, пока мы идём к фургону, молча соглашаясь принести мои и Надины сумки.

— Я общаюсь с Леви, — говорю я, и в моём тоне проскальзывает несомненная защитная нотка. — Я всегда отвечаю, когда она пишет.

— Знаю. Спасибо. — Ник кивает, ударяет по задней части Берты именно так, как надо, и, когда он поворачивает ручку, она покорно открывается ему. Она всегда нравилась Нику больше, чем мне. — Мы спрашиваем у неё или у Нади признаки жизни, когда начинаем волноваться.

— Волноваться не о чем, — говорю я, запрыгивая в заднюю часть фургона. Я пододвигаю к нему Надины чертовски тяжёлые сумки, а он поднимает обе даже без намёка на усилие. Видимо, раз батрак, то навсегда батрак. — Я бы сказал вам, если бы что-то было, — говорю я, выпрыгивая наружу.

Ник кивает, проводя линию в грязи между нами стальным носком своего ботинка.

Я наклоняю голову набок, откидываю волосы и замечаю куда более интересный предмет для разговора.

— В чём там история? — спрашиваю я, указывая подбородком в сторону Нади и Алекса на ступеньках крыльца, которые стоят на неловком расстоянии друг от друга и слишком оживлённо кивают через слово.

— Определённо что-то было… но он мне ни хрена не рассказывает.

Алекс, которого наша семья знала как «странного соседского пацанёнка», пока он просто не стал своим, вырос в весьма симпатичного парня. Не в мой вкус — я усвоил урок не связываться с друзьями брата — но, возможно, в вкус Нади, судя по её смягчившемуся взгляду.

— А что Сеф знает? — спрашиваю я.

— Всё, как обычно, но она мне тоже ничего не скажет, ты же знаешь, какие они с Надей. Я только знаю, что там точно есть незаконченные дела. У меня такое чувство, что они много времени провели вместе после того, как мы разъехались из дома. — Он цокает языком, наблюдая вместе со мной, как Алекс пытается облокотиться на перила крыльца, чуть не переваливается через них, когда его рука промахивается, а затем пытается изящно выйти из ситуации. — Сложно поверить, что между ними что-то могло быть. Надя бы его на куски порвала… — шепчет Ник.

Я смеюсь, закрывая дверь Берты.

— Не знаю, может, и нет. Она нервничала, когда мы заметили его, пока подъезжали. Может, мы наконец нашли её единственную слабость.

— Хм… — говорит Ник, скептически вытягивая губы. — Что ж, это было бы занятно.

Визг банши заставляет меня вздрогнуть. Я оборачиваюсь и вижу, как моя племянница с драматическим надрывом валится на землю, пока её старший брат держит игрушку у неё над головой.

— Уайатт! — громовым голосом произносит Ник и грозно качает головой, когда Уайатт смотрит на него. Тот медленно опускает игрушку на землю перед Перри и слащаво улыбается своему отцу, понимая, что попался.

— Вау. Ты заставляешь их выполнять команды? — спрашиваю я. — «Сидеть», «крутись», «умри»?

Мой брат вздыхает, взваливая сумки себе на плечо и уставившись взглядом в землю.

— Рад, что ты здесь, чувак. — Ник проходит вперед, к дому, затем оборачивается и идёт задом, улыбаясь, оглядывая меня с ног до головы. — Я устал быть самым тупым человеком в доме.

Я фыркаю, глядя на его младшенькую, у которой текут слюнки и которая тянет Сеф за косу, пока та разнимает спор между двумя другими детьми Куинн. Я по крайней мере умнее её, думаю я про себя. У меня слюни не текут.

— Вот твоя комната, — говорит Ник, открывая дверь в гостевую комнату рядом с детской игровой в подвале. Я окидываю взглядом комнату, отделанную деревянными панелями и оранжевым ковром, кивая про себя. Здесь есть комод, лампа, вентилятор и раскладной футон, застеленный настоящим постельным бельём. По сравнению с тем, где я спал последние десять лет, это роскошно. — Извини, что тут, э-э, ну… — Он потирает затылок. — Мы старались как могли.

— Всё отлично, — искренне говорю я ему. — Хороший дом, чувак. — Я знаю, как туго им приходилось, собирая по копейке с тех пор, как родилась Леви, чтобы накопить и купить что-то своё. Пока двое старших детей таскали меня по дому, я повсюду видел работу Ника. Небольшие улучшения, на которых, я знал, он настаивал, чтобы сделать их лично, отметки роста детей на косяке на кухне, залатанный гипсокартон у двери, похожий на последствия детской истерики. Ник даже собрал стол, за которым мы сегодня ужинали. Он сделал его на двенадцать персон, словно всегда готов принять ещё голодных ртов.

Я смотрю на стену рядом с ним и говорю:

— Правда… Очень здорово. — У него есть всё, чего он всегда хотел. Стабильный, нормальный, семейный дом. — Ты, э-э… — я прочищаю горло, глядя на него, — …ты должен гордиться.

Он смущённо опускает голову, на его лице — сжатая, благодарная улыбка.

— Как далеко отсюда до бара? — спрашиваю я, чувствуя необходимость немедленно сменить тему.

— Две минуты на машине. Совсем рядом, за поворотом от магазина на заправке.

Я киваю, расстегиваю рюкзак, достаю свой скетчбук и кидаю его на кровать. Не знаю почему, но это первое, что я делаю, когда нахожу место на ночь. Как будто вид его рядом с подушкой может сделать любое место похожим на дом.

— А, да, мы были там сегодня. Должно быть, просто проехали мимо.

— Большинство заведений закрыты по воскресеньям, — говорит он позади меня. — По крайней мере, когда не туристический сезон.

Не вспоминай об этом. Не вспоминай. Не…

— Мы заезжали на заправку, чтобы купить… — Я бросаю фразу на полпути. — На вывеске было написано, что они открыты, но их не было. — Я вытаскиваю из сумки стопку футболок и прохожу к небольшому комоду в углу.

Ник мягко, странно улыбается мне, пока я разбираю вещи, а затем словно встряхивается.

— А, да, Сеф говорила, что по «телефонному дереву» было сообщение насчёт этого. — Он поправляет зеркало на стене над комодом, затем закрывает ящик, который я оставил открытым. — Что-то насчёт свадьбы, кажется.

— Телефонное дерево? — Я криво улыбаюсь ему. — Это ещё что, 1995-й?

Он морщится, брови взлетают в знак согласия, прежде чем он скрещивает руки на широкой груди.

— Видимо, они пытались создать группу соседей в Facebook, но кто-то постоянно анонимно постил там зернистые фото винтажных журналов Playboy. Они забили и вернулись к истокам.

— Этот городок уже обошёл Дорсет по части развлечений; это я могу сказать.

— Нам тут пока очень нравится. Надеюсь, и тебе тоже понравится.

— Ты сегодня подозрительно искренен, — говорю я, скептически его разглядывая. — Ты в порядке?

Он закатывает глаза, почёсывая шею.

— Что? Сеф велела тебе вести себя прилично?

— Верь или нет, — говорит он, подходя к двери и кладя одну руку на косяк, — но я просто хочу, чтобы мой младший брат хорошо провёл время, навещая семью.

— Кстати о хорошем времени… Ты не знаешь, как зовут ту молодую женщину, что работает у Уэлчей? Их дочь, кажется?

Ник проводит языком по зубам, его глаза взвешивают мои слова и по какой-то причине признают их виновными.

— Я встречал мистера Уэлча, владельца. Он упоминал, что у него есть дочь… Но он говорил о ней так, будто она совсем юная.

— Ей как минимум столько же, сколько Наде, — уверенно заявляю я, опускаясь на футон. — Что ещё он говорил?

Взгляд Ника сужается ещё сильнее.

— Он хороший парень. Очень дружелюбный. Болтун… Честно, я не помню ни имени его дочери, ни его самого, хотя он точно говорил. — Он делает паузу, чтобы поскрести бровь ногтем большого пальца. — Но я точно помню, что он говорил, что его жену зовут Джулия. Он много о ней рассказывал. Она, э-э, она больна.