— Меня, естественно, отвозят в больницу с легкими травмами…

— Конечно, — она крутит регулятор громкости, затем бьет по слоту для кассеты ребром ладони. — И в какой момент этой истории ты наконец умираешь?

— Дай мне секунду! — я отбиваю её руку от кнопок на торпедо. — В итоге одна из медсестер слышит рассказ о моем героизме и, к несчастью, так усердно ублажает меня в больничной койке, что у меня останавливается сердце.

Она вздрагивает, отодвигается к двери пассажира и смотрит на меня взглядом, острым как бритва.

— Нет? — спрашиваю я. — Я думал, это идеальный план.

— Что с тобой не так, и, пожалуйста, не поленись как следует покопаться в себе, прежде чем ответить?

— Блин, извини, что у меня есть стремления! — Я отрываю взгляд от дороги всего на секунду, чтобы улыбнуться ей. Надя скрестила руки на груди, откинувшись на сиденье, очарованная видом грозовых туч за окном. Я выдерживаю минуту, может, даже две, тишины, прежде чем больше не могу её выносить. — Так… — я барабаню пальцами по рулю. — Хочешь меня просветить?

— Насчет чего?

— Твоей жизни.

— А обязательно?

Да.

— У тебя есть парень?

Её челюсть напрягается, но она всё же отвечает сквозь зубы.

— Нет.

— Девушка?

Она усмехается. Это скорее похоже на презрительный фырк.

— Нет, я всё ещё гетеро.

— Боже, вы с Ником такие скучные! Бисексуальность — это путь в будущее…

— Ты — та самая «повестка», о которой вечно трещит Fox News.

От этого мы оба улыбаемся, и по моим венам разливается облегчение.

— В какой части города ты живешь? Тебе нравится?

— В дерьмовой квартире с помесячной арендой и той самой одержимой лампой в Мосс-Парк. Правда, я расторгла договор аренды, чтобы приехать сюда.

— Карьера?

Она сухо смеется.

— Ладно, но работа? — уточняю я.

— Немного поработала барменом, но, опять же, бросила ради этого.

Я поворачиваюсь к ней, пытаясь не сводить глаз с дороги, но ясно давая понять свое удивление.

— Ты, Надя Анника Каблукова, работала в сфере обслуживания?

— Я знаю, — она мрачно хихикает, сверкнув на меня глазами. — Признаюсь, чаевых я не получала. Зато! — она оживляется, выпрямляясь на сиденье. — У нас в баре был коктейль под названием «Ураган», где мужчины платили мне за то, чтобы я влила им в глотку шот, заставила проглотить, а затем выплеснула в них воду и дала пощечину.

— Окей, теперь я понимаю привлекательность. Звучит как твоя мечта.

Она мечтательно вздыхает, прикладывая руку к груди.

— Так и было.

— Что-нибудь еще примечательное? — спрашиваю я. — Расскажи что-нибудь, чего не знают Ник или Сеф, чтобы я мог использовать это против них.

Она наклоняет голову к окну, обдумывая. Мне ненавистно, что ей трудно. Что Ник, вероятно, связывается с ней так же часто, как и со мной. Вот только Надя, в отличие от меня, отвечает…

— Я чуть не взяла кота, — предлагает она.

— Серьезно? И что же?

— Он жил на пожарной лестнице у моего окна и орал каждую ночь, так что я начала его подкармливать. Сначала просто чтобы поспать, но потом я по-дурацки к нему привязалась. Он выглядел так, будто у него блохи, так что я не хотела пускать его внутрь, не отведя сначала к ветеринару… — её голос затихает.

— Окей, и что потом? — спрашиваю я, замедляясь перед красным светом.

— Я отнесла его в местный приют, и там нашли у него в ухе микрочип. Оказалось, он сбежал из дома. — Она делает паузу, чтобы бросить мне игривую усмешку — словно говоря: «Ты бы должен в этом кое-что понимать». — Его хозяйка так и не перестала его искать, полагаю. Его забрали в тот же день. — Её голос смягчается, почти как будто она… чувствует.

Для нас с Надей это новая территория. У меня нет проблем изливать свои чувства, грехи и секреты любому, кто ночует в моей постели, но в нашей семье не было принято говорить о чувствах, тем более — выражать их друг другу.

— Жаль, что ты не смогла его оставить, зайка.

Она издаёт отмахивающийся звук, похожий на прочищенное горло.

— Наверное, так и лучше. Я не была готова к такой степени ответственности.

Я усмехаюсь, думая о том, какая мы с ней печальная парочка по сравнению с нашим братом-семьянином, который жаждал обязательств и стабильности с рождения.

— Справедливо.

Она отмахивается.

— Как насчет тебя? Где ты пропадал?

— Я какое-то время колесил с карнавалом по Техасу. Рисовал шаржи рядом с игрой в кольца. Иногда, когда не было клиентов, мне разрешали играть бесплатно.

— Я горжусь твоей верностью художественной целостности.

— Ладно, я уже большой мальчик, Надс, — я похлопываю себя по животу, глядя прямо перед собой, но краем глаза наблюдая за ней. — Я не могу позволить себе быть голодающим художником. — Какое-то время я им и был, когда ещё пытался продавать свое искусство, а не душу.

— Ну, ты же обожаешь карнавальную еду, — добавляет она.

— Меня вылечило от этого к третьей неделе, — меня до сих пор тошнит при одной мысли о корн-догах, а я, как правило, люблю еду фаллической формы.

— А до Техаса где был?

— Туда-сюда. Немного поработал ландшафтным дизайнером в Теле, учил туристов играть в гольф в Пуэрто-Плата… Работал у богатой парочки в Майами парнем при бассейне… Всякое такое.

— Ты работал парнем при бассейне? — она смеется. — Что ты понимаешь в бассейнах?

— Я не особо занимался собственно бассейном в этой работе, так сказать.

Её лицо искажается в ужасе.

— О боже. Лучше промолчи, пожалуйста.

Я смеюсь.

— Честно говоря, у меня заканчивались деньги, а Берте определённо нужен был перерыв, так что сигнал SOS от Ника пришёл как раз вовремя. — Я замолкаю, обдумывая только что сказанное. — Только не…

— Я не скажу ему, — перебивает Надя, доставая телефон и закатывая глаза. — Ну, думаю, мы в курсе дел друг друга, — говорит она, поднимая телефон к потолку, словно так она каким-то образом поймает сигнал. — Что теперь?

— Надо было растянуть удовольствие. Чем мы займемся остальные два месяца?

— Да… два месяца… — Она не отводит взгляд от телефона.

— Ник сказал два месяца, верно?

Она быстро облизывает губы, подавляя очередную усмешку.

— Тебе он именно так и сказал, да.

— Надс… Что ты знаешь? — спрашиваю я, беспокойно глядя то на нее, то на дорогу. — Ты говорила с Сеф? Что происходит? — Я знал, что Ник не станет тратить свой «один-один-девять» на чертово открытие бара. — Надя!

Надя издаёт недоверчивый смешок, уставившись в телефон и листая ленту.

— Придется подождать и увидеть всё самому, старший братец.

Пру

Надев свои любимые мохнатые тапочки, я выхожу в прохладное воскресное утро из своего А-образного домика на участке родителей и прохожу небольшое расстояние до их заднего крыльца.

В доме моих родителей всё ярко и красочно: желтый сайдинг, контрастирующий с белыми оконными рамами и дверьми, оттенки оранжевого, красного и розового, заполняющие каждый сантиметр клумб, где многолетние цветы доживают свои последние деньки перед тем, как исчезнуть до весны. Каждая балясина на перилах балкона выкрашена в слегка отличающийся оттенок синего, гармонирующий с кобальтовой краской задней двери. Узкая извилистая дорожка была выкрашена в умиротворяющий зеленый цвет и вела от задней двери к основанию четырех ступенек крыльца.

Ни один уголок нашего дома не ускользнул от творческого порыва или кисти моей мамы, ни внутри, ни снаружи.

Я вхожу через кухню и застаю отца за столом.

— С наилучшими пожеланиями утра, Том, — говорю я, проводя ладонью по его лысой голове, прежде чем метнуться к его тарелке и стащить шоколадный пончик у него прямо из-под носа. Я откусываю, прежде чем он вообще успевает заметить пропажу. — Ммм, вкуснотища. — Коричневые крошки вылетают у меня изо рта, когда я говорю, покрывая тонким слоем его газету. — Джон новым рецептом баловался?