— Сэр, мы именно это и делаем! — выкрикиваю я, затем опускаю взгляд, проводя рукой по волосам и дергая за кончики. — Извините, просто… Вы тоже должны сказать ей, о вашей… — Я ненадолго закрываю глаза, зная, как больно Пру будет от того, что она не знала. — Она имеет право знать. Она заслуживает того, чтобы знать.

— А что ты получишь от того, что я расскажу ей, что болен, хм? — парирует Том, изучая меня искривленным взглядом, пока он берет с полки планшет и закладывает его под мышку. — Она будет прикована сюда чувством вины, вынуждена остаться снова, продолжая ставить свою жизнь на паузу, но maybe это то, чего ты хочешь? Потому что ты тоже будешь здесь. Единственный мужчина в городе, который когда-либо привлекал её внимание, готовый помочь ей лишь бы как-то держаться на плаву.

Моя грудь вздымается в протесте.

— Я хочу её, — говорю я, указывая рукой в сторону А-образного дома. — И если она тоже захочет меня, что ж, это было бы фантастически! Лучшее, что случалось со мной, без всяких «но». Но на самом деле это не имеет значения. Единственное, что имеет значение, это то, что решение остаться здесь — её решение, и она не может принять информированное решение, не обладая всей информацией. Информацией, которую мы оба скрываем от неё.

— Тогда скажи мне, раз уж ты, похоже, всё знаешь, как мне посмотреть в глаза моему единственному ребенку и сказать ей, что я больше не могу о ней заботиться? Что ей не повезло с родителями? Что мы оба разваливаемся на части? — Он издает надломленный смешок, его губы дрожат. — Скажи мне! Раз уж ты говоришь об этом так, будто это легко!

Челюсть Тома трясется, пока он подходит к кассовому аппарату, затем наклоняется над ним, опираясь предплечьями на стойку, и начинает рыдать, уткнувшись в ладони.

Я переминаюсь с ноги на ногу, скрещивая и расцепляя руки на груди. Это, без сомнения, самая неловкая ситуация, в которой я когда-либо оказывался. И все же, мне не хочется бежать, как это обычно бывает. Я жду, пытаясь найти нужные слова или подходящий момент, хотя сомневаюсь, что они вообще найдутся, и когда я больше не могу стоять и молча слушать, я говорю.

— Мне жаль, сэр. Я не хотел сказать, что это будет легко…

— Нет, нет, — мягко говорит Том, потирая лоб ладонью. — Нет, Майло… Это… Это я должен извиниться.

Я медленно приближаюсь, останавливаясь рядом с полкой в основном устаревших журналов в конце стойки.

— Я знаю, она ваша дочь, и вы хотите заботиться о ней, но… Пру сильная. Она крепкий орешек. Я имею в виду, чёрт, она до смерти напугала меня при первой встрече, а ведь она почти вдвое меньше меня. Она справится с тем, что бы жизнь ни подбросила. И она любит вас. Она так глубоко любит вас обоих, потому что вы… — я задыхаюсь, затем прочищаю горло, — потому что вы подарили ей такую хорошую жизнь. Вы были хороши к ней. Позвольте и ей быть хорошей к вам.

— Это не её работа, — говорит Том.

— Нет, но это то, что мы делаем для тех, кого любим. Мы подставляем плечо. Мы приходим на помощь.

— Всё такое запутанное, — говорит он, выпрямляясь. Он закатывает глаза на себя, смахивая последние следы слез и тихонько посмеиваясь. Затем он поворачивается ко мне. — Всё не должно было так сложиться.

— Я знаю, сэр. Мне жаль.

Мы обмениваемся усталыми взглядами, пока Том не склоняет голову, чтобы взглянуть на меня под новым углом.

— Ты хорош в этом, знаешь ли.

— В чем? — спрашиваю я.

— Подставлять плечо. Приходить на помощь, как ты сказал.

Я качаю головой.

— Нет, я…

— Но ты же здесь, верно? Ради своего брата и его семьи?

Я киваю.

— И всё идет хорошо?

— Э-э, да, то есть…

— И моя жена… Ты помогал и ей.

— Ну, миссис Уэлч это…

— И мне, и… — он делает паузу, указывая вверх на починенную стрелу-указатель над кассой, — моему магазину.

— Верно, но…

— И теперь Пру. — Он кивает, и на его губах играет легкая улыбка. — Ты пришел ради неё сегодня. Уверен, потребовалось немало мужества, чтобы прийти сюда и урезонить меня. И ты делаешь её счастливой, Майло. В последнее время она стала намного счастливее. Я не хотел в этом признаваться, потому что, ну, больше ведь ничего не изменилось, верно? Она все еще здесь, все еще работает, заботится о матери и обо мне… Но она счастлива.

— Это всё, чего я мог бы когда-либо хотеть.

— Ты должен гордиться собой, мой сын.

Мой сын.

Я ошеломленно киваю, у меня сжимается горло и расширяются глаза.

— Я скажу ей после открытия в пятницу, хорошо? Не вижу веской причины портить вечеринку. — Он подходит к кладовке, достает оттуда табличку. Я смотрю, как он подходит к двери, вешает на нее табличку «Закрыто на весь день» и оборачивается ко мне через плечо с улыбкой. — А до тех пор, почему бы тебе не дать Пру знать, что сегодня у неё выходной. Я хотел бы провести день с женой.

Я снова киваю, хотя меня охватывает разочарование от осознания, что мне придется ждать еще пять дней, чтобы сказать Пру, чего я хочу и что чувствую. Я больше не могу полуправды. Я хочу сразу выложить все карты на стол. И я не могу сказать ей, как я готов изменить свою жизнь, чтобы вписаться в её, до того, как она узнает, что её жизнь тоже вот-вот изменится.

— Хорошо, сэр. — Я направляюсь к двери, а он придерживает её для меня. — Я дам ей знать.

— И, Майло? — говорит он, когда я делаю два шага на улицу и останавливаюсь под лучами октябрьского раннего утреннего солнца.

— Да?

— Твоя футболка надета наизнанку.

Я опускаю взгляд и вижу ярлык футболки на своей груди, понимая, что она ещё и задом наперед.

— Я тогда очень спешил, — виновато улыбаясь, признаю я. — Спасибо, что выслушали меня, сэр.

— В любое время. — Том смеется, в последний раз взглянув на мою футболку, прежде чем закрыть дверь и запереть её.

Я отправляюсь вглубь участка, к А-образному дому и женщине внутри него, которую я люблю.

Пру

После секса, когда Майло притянул меня к себе и его фразы начали распадаться, словно половину слов он произносил во сне, я лежала без сна и смотрела, как он засыпает.

Я писала стихи, которые теперь, с наступлением утра, уже не помню до конца. Сонеты о его ресницах, изгибе его лука Купидона, запахе его кожи, текстуре его волос, о невероятно большом сердце и о том, как я хотела бы жить внутри него.

Я представляла себе все миры, в которых он остался бы. Не только в моей постели, но и в этом городе-перевалочном пункте, навсегда. Я сочиняю сотни разных концовок для нашей истории. Некоторые из них счастливые, другие — грустные, но в каждой из них я дарила нам больше времени.

Мне интересно, буду ли я скучать по нему сильнее всего, когда однажды окажусь в объятиях другого мужчины. Затоскуют ли по нему мои кости. Я пыталась убедить себя, что нет. Что мое тело будет чувствовать себя столь же идеально созданным для другого мужчины, как и для Майло. У меня не получалось, и я повторяла эту попытку снова и снова.

Глубоко в душе я знаю, что если кто-то когда-нибудь предложит мне стать его женой, моей первой мыслью будет Майло. Не вопрос, вернётся ли он, потому что я не могу позволить себе эту надежду, а скорее — что бы он обо всём этом подумал. Понравился бы ему мужчина, стоящий на одном колене. Смеялся бы он над его шутками, находил ли его привлекательным или считал ли его достойным моего времени.

Меня ужасает мысль, что я могу прожить полную жизнь с браком, детьми и даже внуками, но последние мои вздохи будут посвящены воспоминанию о Майло, спящем на моей груди.

И я напоминала себе, снова и снова, как мне повезло найти любовь. Даже если она не может остаться. Даже если я не могу последовать за ней. Даже если всему должен прийти конец.

И когда я проснулась этим утром, одна мысль не выходила у меня из головы: По крайней мере, сегодня этому не конец.

— Давай, просыпайся, — ещё раз говорит Майло, целуя меня в плечо.