Я: Перечитала своё сообщение и поняла, что надо было сказать «пожалуйста». Пожалуйста, приезжай, когда тебе удобнее.

Я: Извини.

Я борюсь с желанием написать ему подряд в пятый раз, веля забыть обо всём, как замечаю три точки набора в левой части экрана.

Майло: Спокойно, Убийца

Майло: Я был в душе и собирался к вам

Майло: Мне нравится, когда ты командуешь, не забывай

Майло: Я буду через двадцать минут, если нормально?

Майло: Пожалуйста и спасибо;)

Я: Двадцать минут — идеально.

Я: …Пожалуйста и спасибо…

Когда Майло приезжает двадцать семь минут спустя, он одет так, будто готов к первому школьному дню. На одном плече у него серый рюкзак, чёрная футболка с группой заправлена в тёмно-синие джинсы, на ногах белые кроссовки, которые выглядят потрёпанными.

И он кажется, или, по крайней мере, я могу предположить, что это его версия нервного состояния. Его улыбка немного неуверенная, глаза немного шире, осанка немного менее властная — плечи опущены, а не отведены назад, подбородок прямо, а не поднят вверх.

Я встречаю его у двери дома с А-образным каркасом, пока мама снова осваивается в своей мастерской, рассказывая мне в очередной раз ту же историю про ту же картину.

— Ты в порядке? — спрашиваю я вместо обычного приветствия, придерживая дверь лишь приоткрытой, в то время как его настороженные глаза изучают пространство между нами.

— Я-я-я… — Он встряхивается, как в тот первый день, когда мы встретились. — Я не очень знаю, как… это делать.

— Просто обращайся с ней, как всегда, — говорю я ему. — Говори медленно, чётко произноси слова, но в остальном тебе не нужно быть другим. Тот человек, которого ты знал, всё ещё там, внутри, до него просто стало немного сложнее достучаться.

— А ты… — Он сглатывает, его взгляд перескакивает через меня, в мастерскую, на мою мать внутри. — Я знаю, что смысл всего этого в том, чтобы у тебя появилось время для себя, но…

— Я останусь сегодня, — заверяю я его. — Она не всегда хорошо с… — я останавливаюсь, не договорив «с незнакомцами», но, судя по печальному выражению на его лице, он и так это услышал.

— Окей. Спасибо, — говорит он, кивая.

Я распахиваю дверь полностью и впускаю его.

— Мам? — окликаю я её, привлекая её внимание от картины у раковины, с изображением поля, покрытого вареньем, навеянной одной из любимых песен папы. — Это Майло, он пришёл…

— Майло! — Она оживляется, улыбается и подходит с широко распахнутыми объятиями.

Майло наклоняется, чтобы принять её объятия, и его изумлённый взгляд прикован ко мне. Я мягко улыбаюсь, давая ему знать, что всё в полном порядке, когда он тоже обнимает её.

— Здравствуйте, миссис Уэлч, — тихо говорит он, затем повторяет громче и чётче. Я почти смеюсь над его излишне чётким произношением, но сдерживаюсь. — Очень рад снова вас видеть.

— Ты только посмотри! — Она отступает на шаг, разглядывая его, и прикрывает рот руками, которые, кажется, всегда дрожат в последнее время. — Ну и вымахал же ты, совсем мужчина!

— Как думаешь, сколько лет прошло, мам? Десять, одиннадцать? — спрашиваю я, помогая ей.

— Должно быть, как минимум! — Её руки опускаются на грудь, сжимая пудрово-голубую ткань её пышного платья. — Ты хорошо выглядишь, милый, у тебя всё хорошо?

Глаза Майло наполняются слезами, которые я делаю вид, что не замечаю.

— Постепенно налаживается, — просто отвечает он. — Как вы?

— Стара, — отвечает она, смеясь. — Боюсь, я уже не в себе.

Он сухо смеётся, сверяясь со мной взглядом, кажется, за разрешением.

— А кто в наше время в себе? — говорит он, затем шмыгает носом. — Очень рад снова вас видеть.

Мама тянется ко мне, сияя улыбкой, и её рука находит мою.

— Какой милый сюрприз, — говорит она, а затем беззвучно шепчет мне «спасибо».

Поняв, что она забыла утренний разговор, я целую её руку и спрашиваю:

— Вы бы хотели порисовать вместе? Если Майло не против, конечно…

Майло кивает, следуя моему примеру.

— Я бы с огромным удовольствием. Вы как, миссис Уэлч, в игре?

Мама смеётся, коротко и отрывисто.

— Ого, с момента, как кто-то в последний раз так меня называл, прошёл целый век!

— Мне начать? — поддразниваю я её. — Или папу заставить так тебя называть?

— О, твоему отцу это бы понравилось, — шутит она в ответ, покачиваясь и обнимая себя в тугой захват, словно саму себя.

— Ну так что? — пытаюсь я запустить её память. — Рисовать?

— Ах, да, — она кивает, — если у вас есть время… — Она смотрит на Майло в ожидании ответа, её глаза танцуют с игривой, юношеской энергией, которую я жажду видеть каждый день.

Майло роняет рюкзак на поднятое колено, затем достаёт свёрнутый рулон кистей и потрёпанный блокнот для эскизов.

— Для вас, миссис Уэлч, у меня всегда найдётся время.

И в этот момент, и в следующий момент, когда мама улыбается и продевает руку под руку Майло, которую он ей предлагает, меня осеняют две реальности.

Первая: для мамы это будет очень хорошо.

Вторая: для моей силы воли это будет очень, очень плохо.

Майло

Пру сегодня красива. Я постоянно отгоняю эту мысль, а она возвращается, с каждым разом всё настойчивее, и отмахнуться от неё всё сложнее.

Миссис Уэлч выбрала подрамник намеренно большого размера, принесла кисти и взялась за работу, не проронив ни слова одобрения ни Пру, ни мне. Спустя несколько минут после того, как она начала писать, Пру спросила, не хочет ли та включить музыку, и миссис Уэлч просто кивнула, не в силах оторвать внимание от прямой оранжевой линии горизонта, которую она выводила. Пру запустила свой плейлист под названием «Вот это я понимаю — Джулия Уэлч», а мы смотрели на происходящее с благоговением.

Ну, Пру смотрела с благоговением. А я смотрел на Пру.

Не могу понять, что с ней сегодня такое, но знаю точно, что каждый раз, когда я украдкой на неё взглядываю, это застаёт меня врасплох. Это аура, лёгкость, это несомненно. Но не только это.

Дело не в макияже, который, кажется, я на ней никогда и не видел, и не в причёске, потому что её локоны такие же дикие, как всегда, и уж точно не в наряде — тёмно-серое платье-сарафан поверх белой футболки, что оставляет бóльшую часть её тайной за семью печатями.

Я подумал, что, возможно, дело в утреннем солнечном свете, жёлтом отблеске, пробивающемся сквозь деревья с оранжевой листвой перед домом, что отбрасывал идеальное, танцующее сияние на её профиль. Но потом солнце скрылось за облаками, а ничего не изменилось.

Быть пленённым красотой — для меня не ново, я всю жизнь находил людей красивыми. Слишком многих, пожалуй. И самых разных — высоких, низких, полных, худых, любого пола, гендера или национальности. Мои жадные, блуждающие глаза не раз заводили меня в крайне запутанные ситуации — уйти из чьей-то постели, чтобы отправиться в другую, что выглядела удручающе пустой. Это глубокая, укоренившаяся во мне тяга, которую я так и не смог оправдать ни перед одним своим прошлым партнёром, — моя потребность в чём-то большем, что всегда ощущалось скорее как потребность в балансе. Моя благодарная признательность, что превращается в желание с неутолимой жаждой.

Но я никогда ещё не был так пленён. Незнакомая знакомая женщина в ярко освещённой комнате, бок о бок среди утра, когда мы оба абсолютно трезвые, предлагает мне кофе и напевает песню Кэрол Кинг. Обычно всё бывает куда, куда менее невинно.

И как раз когда я думаю, что нужно положить этому конец, Пру даёт мне знать, что прошёл час, и я уверяю её, что никуда не спешу.

Я достаю телефон, чтобы написать Алексу и сказать, что буду у пивоварни чуть позже, чем планировалось, и замечаю пять пропущенных звонков от Нади и — что более тревожно — один от Ника.

— Минуточку, — говорю я, вскакивая слишком резко, и мой стул едва не падает, но Пру успевает подставить ногу. — Прости, — говорю я, ставя стул на пол покрепче, — звонила сестра.