Он фыркает.

— Я же говорил… День был дерьмовый.

Я сглатываю свою реакцию на его резкий тон.

— Прости, чёрт, прости. Мне стоит идти, — говорит Майло, похлопывая меня по запястью, словно хочет, чтобы я позволила ему уйти.

Новообретённая, смелая решительность наполняет мою грудь.

— Нет, — говорю я, взбираясь к нему на колени, чтобы оседлать его. — Ты, сэр, никуда не уйдёшь. Ты сказал мне, что мы будем общаться, помнишь?

— Помню, — говорит он, проводя рукой по лицу, прежде чем осторожно положить её на моё бедро.

— И? Говори.

— Вот так? — Взгляд Майло скользит к маленькому пространству между нами. — Ты затрудняешь мне концентрацию.

— Что ж, я могу слезть с тебя… — я делаю движение, чтобы убрать ногу.

— Эй, давай без поспешных решений, — говорит он, сжимая обеими руками мои бёдра, и на его губах появляется лёгкая ухмылка.

— Давай, Каблуков. Говори со мной, — приказываю я, хватаясь за шнурки его худи и обматывая их вокруг кулаков.

— У меня была… — Он смотрит на потолок, откинув голову на спинку дивана. — У меня была ссора с братом, наверное.

— Из-за чего?

— Пру, я… — Он устремляет на меня взгляд, умоляя. — Это тяжёлое дерьмо, и я… — Он глубоко вздыхает. — Я хочу рассказать тебе, но…

Я прижимаюсь к его губам целомудренным поцелуем, прерывая его.

— Если хочешь рассказать — рассказывай. — Я отпускаю шнурки его худи, предварительно завязав их бантиком. Майло придвигается ближе, прижимаясь виском к моей ключице. Я вплетаю пальцы в его волосы, играю с ними, пока он делает несколько долгих, протяжных вдохов.

— У Ника, Нади и меня было не самое лучшее детство. — По тону Майло я понимаю, что это откровение, вероятно, сильное преуменьшение. — Наши родители, особенно мой отец, они…

Я продолжаю накручивать пряди его волос на кончики пальцев, отпускать и начинать снова, пока он собирается с мыслями.

— Они много кричали. Отец бил нас. Он… ну, он заходил со своими наказаниями слишком далеко, когда выпивал, или когда его команда проигрывала, или… когда ему так хотелось, наверное.

Я надеюсь, что если он слышит, как быстро бьётся моё сердце, прижавшись ухом к моей груди, он не воспримет это как знак остановиться. Это просто мой гнев, угрожающий вырваться из груди, как это часто бывает.

— Я никогда не знал, — Майло громко сглатывает. — Я не был уверен до сегодняшнего дня, что эти особо изощрённые наказания доставались не только мне.

— Майло, мне так жаль.

— Ник, он, эм, хочет поговорить об этом. Поделиться кровавыми подробностями. Выложить это, или что-то вроде того.

— А ты не хочешь? — мягко спрашиваю я, проводя тыльной стороной пальцев по его уху.

Майло откидывается, отстраняясь от меня, его теперь влажные глаза снова смотрят на потолок.

— Нет… Какой в этом смысл?

— Может быть, даже если ты не хочешь, Нику нужна помощь, чтобы переработать это? — предлагаю я.

— Может быть. — Он молчит минуту, может две. — Причины не так важны. Я всё равно не хочу говорить об этом с ним.

Я даю ему подышать, даю его правде дышать между нами, долгую минуту, прежде чем спросить:

— Почему?

— Потому что я всё ещё злюсь на него… за то, что он ушёл. — Он шмыгает носом, его распухшие красные губы дёргаются, словно он сдерживает чувство. — И на себя тоже, — отрывисто шепчет он.

Моё сердце сжимается в груди, нежное и ноющее за него.

— Майло…

— Я бросил её, — говорит Майло, его голос дрожит, когда его глубокие глаза встречаются с моими. — Я знал, что Наде и мне стало хуже, когда Ник съехал, и что ей станет хуже, когда уйду я. — Его лицо мрачнеет, дыхание становится частым и поверхностным. — Но я всё равно ушёл. Всё равно её бросил.

— Бросил кого? Надю?

Он торопливо кивает, поднимая руку, чтобы провести под носом, взгляд мечется по комнате.

— Прости, я…

— Не извиняйся. Тебе не за что извиняться.

— Я не… я не могу… я не думаю, что могу больше об этом говорить, — говорит он, и в его тоне слышится срочность.

— Эй, это нормально. — Я двигаюсь, чтобы обнять его, обвивая руками его плечи. — Это нормально, — повторяю я.

В тот момент, когда его лицо утопает в моей шее, он начинает оплакивать по-настоящему, испуская грустные, плачущие вздохи о мою кожу, а его плечи дрожат под моими руками.

— Мне так жаль, Майло, — повторяю я снова и снова, чувствуя, как слёзы щиплют глаза. Этот человек, которого я воспринимала как уверенного в себе, несколько высокомерного, бесшабашного мужчину, в глубине души всё ещё всего лишь раненый мальчик.

Я знаю, как глубоко может ранить ностальгия, каково это — оглядываться на прошлое и желать вернуть то, что было. Я никогда не задумывалась, насколько болезненно оглядываться тому, кто вырос в горящем доме. Снова и снова наполнять лёгкие дымом, просто чтобы пройти через это ещё раз.

Внезапно Майло отстраняется, грубо смеясь.

— Чёрт, прости, боже, это такой пиздец… — Он шмыгает носом, вытирая обеими руками лицо и закрывая глаза. — Ты точно не на это подписывалась.

— Майло, — строго говорю я, хватая его за запястья. Он опускает руки на мои колени, и я сжимаю крепче, чувствуя, как бешено стучит его пульс. — Мы оба знаем, что у меня не так много друзей. Я провела большую часть жизни, чувствуя себя инопланетянкой, наблюдая за людьми со стороны. Но ты, ты мой друг. Я твой друг. Мы договорились об этом, и я женщина слова. Теперь от меня не отделаешься. Я никуда не уйду.

Его взгляд отводится в сторону.

— Ты заслуживаешь друзей куда лучше меня.

— Возможно, — дразню я, пытаясь поймать его взгляд, чтобы он увидел мою ухмылку. — Но я согласна и на тебя.

Майло смахивает последние следы слёз, отворачиваясь от меня.

— Хочешь, я подвинусь? — спрашиваю я.

Он качает головой, глядя на меня. Его глаза кажутся ярче, словно асфальт после ливня.

— Могу я сказать тебе кое-что?

Я киваю, прищуриваясь на его сдержанную, но озорную улыбку.

— Да…

— Возможно, это выставит меня эгоистичным ублюдком, но мне нравится, что ты со всеми осторожна, кроме меня. Мне нравится чувствовать себя для тебя особенным, Пруденс Уэлч. Мне нравится быть твоим другом.

Я медленно киваю, чувствуя, как на моих губах появляется мягкая улыбка.

— А можно мне сказать тебе кое-что в ответ?

— Только если это раздует моё эго, — отвечает он, и его кривая ухмылка возвращается на привычное место.

— Мне тоже нравится быть твоим другом, Майло Каблуков. И я очень рада, что ты здесь.

Пру

Каждое утро последние пять дней Майло приходил рисовать с моей мамой.

В первое утро я прибиралась из своей комнате, внимательно наблюдая за ними с антресоли. Во второе утро я то заходила, то выходила из А-образного домика, стирая вещи в главном доме и меняя постельное бельё мамы. В третье утро я мыла посуду и мыла полы на кухне. Затем, на четвёртый день, я поехала на велосипеде в «John Dough» за нашими обычными воскресными пончиками, с одним дополнительным. Вместе мы с мамой, папой и Майло отпраздновали, что мама закончила свою первую картину за более чем два года.

А сегодня рано утром, пятый день подряд, когда Майло был здесь, я осознала, что делать больше нечего. Конечно, посуду мыть всегда есть — но столешницы были чистыми. И, да, стирка есть всегда — но у всех нас достаточно чистой одежды, сложенной и убранной, чтобы хватило на неделю. И, конечно, возможно, я могла бы разобрать шкаф в прихожей, который собиралась привести в порядок большую часть года, но я не стала. Я позволила ему подождать.

Я, Пруденс Уэлч, насладилась тем коротким, редким моментом, когда мне нечего было делать.

Так что я лежала в постели, слушая, как моя мама смеётся над очередной нелепой историей Майло о его путешествиях. И каким же прекрасным было это чувство — купаться в солнечном свете, льющемся через световой люк моей мансарды, и позволить их смеху и разговору окутать меня.