— Я знаю кое-что об этом, первые впечатления — не совсем моя сильная сторона, — говорит Пру, проходя мимо меня и продвигаясь дальше в комнату. Я смотрю, как она обходит большой бежевый диван, а её зоркие глаза осматривают пол, диванные подушки и кофейный столик. В конце концов она наклоняется, поднимает пульт и нажимает несколько кнопок, прежде чем телевизор выключается. — Но всё же приятно познакомиться.

Надя не отвечает, но я так или иначе испытываю облегчение. Становится мгновенно легче соображать, когда на один звук меньше.

— Я её переодену, — говорю я, подпрыгивая с Куинн на руках, пока она прислоняется ко мне, — а потом пойду поищу ту записку от Ника? — спрашиваю я.

Надя кивает, отбрасывая прядь волос от щеки.

— Окей, да. Я пойду погонюсь за теми тремя, пока они чего-нибудь не сломали — или себя.

— Что мне делать? — спрашивает Пру, делая шаг ко мне и затем отступая на полшага, когда Надя смотрит через плечо и снова фокусирует на ней свой смертельный взгляд.

— Не знаю. — Надя небрежно пожимает плечами. — Вообще-то, знаю. Найди второго, — приказывает она, прежде чем броситься наверх.

— Второго? Сколько их вообще? — бормочет Пру, поднимая одеяло, чтобы заглянуть под него.

— Надя не всегда такая… — Я перекладываю Куинн из одной руки в другую, пока она сосёт палец, оставляя мокрое пятно слюны на моей рубашке. — Она обычно, эм… — Я решаю позволить лжи умереть на языке. — Неважно. Я сейчас вернусь, и тогда ты сможешь ехать, Убийца. Спасибо.

— Всё в порядке, — говорит она мне, улыбаясь, пока она быстро складывает одеяло и накидывает его на спинку дивана. — Не торопись…

Меня снова накрывает, в, возможно, самый неподходящий момент, насколько она красива. Сдержанность улыбки, которую она мне дарит, уверенность в её глазах, видя её здесь, в доме моего брата. Незнакомая знакомая женщина, которой каким-то образом удаётся выглядеть комфортно в одной из самых некомфортных ситуаций, что только можно вообразить.

Это накрывает второй, яростной волной, когда мои упрямые ноги отказываются двигаться, и я вижу, как она находит маленького Перри в игровом шатре и нежно машет ему «привет». Затем третьей, катастрофической волной, когда я слышу, как она спрашивает, можно ли ей спрятаться внутри вместе с ним, прежде чем заползти внутрь.

Это слишком сдавливающее чувство в груди. Зуд, который нельзя почесать. Ползучее чувство, с которым я ещё не сталкивался, но инстинктивно узнаю, цепляющееся за мою лодыжку и грозящее поглотить меня целиком. Нечто, чего следует избегать, остановить и отрезать.

Поднимаясь наверх в спальню моего брата, где у них стоит пеленальный столик, я понимаю, что был прав, когда впервые увидел Пру. Она опасна, и меня, несомненно, заманивают к тому, что сулит самую мучительную смерть. Или, по крайней мере, смерть реальности, в которой я жил до сих пор.

Я ещё не знаю как, но мне нужно положить этому конец. Я должен похоронить это чувство вместе с десятилетиями предыдущих чувств. Потому что, когда пивоварня откроется, и с Сеф всё будет в порядке, и ребёнок будет дома, и Надя начнёт улыбаться чаще, и Ник даст мне своё благословение — мы с Бертой свалим отсюда к чёртовой матери.

И я не собираюсь оставлять какую-либо часть себя в этом маленьком городке-ловушке для туристов, с одним светофором, через который просто проезжают. Особенно своё сердце.

Пру

Я делаю последний глоток своего второго пива, когда солнце наконец полностью садится. С конца родительского причала я с болью в груди наблюдаю, как последняя полоска солнца скрывается под поверхностью озера, возвещая конец моего двадцать четвертого года.

В мой пятый день рождения мама разбудила меня до рассвета. Она улыбнулась, провела пальцем от моей щеки к подбородку и, без единого слова, жестом предложила мне следовать за ней. Рука об руку мы спустились вниз и направились к парадному крыльцу. Она села в дедушкино кресло-качалку, усадила меня к себе на колени и укутала нас в шерстяной плед в клетку, что всегда лежит у входной двери.

Молча мы вместе наблюдали за восходом. Я помню розово-оранжевое небо, от которого дом Линн через дорогу отсвечивал, будто объятый пламенем. Я помню, как мама гладила меня по волосам, пока я лежала у нее на груди. Я помню покачивание кресла. Я помню, как позже нас нашел папа и пристроился в кресле рядом. Я помню, как она высвободила одну руку из нашего кокона из пледа, чтобы он мог ее держать.

Остаток того дня расплывчат. Судя по фотографиям, у меня была вечеринка в стиле Барни. Мы открывали подарки от тети Люси и соседских ребятишек, которые с тех пор все разъехались, а на мне было безобразное цветочное платьице, все перепачканное фиолетовой и фуксиевой глазурью от того, что я объелась кексов.

Смутно припоминаю пикник на причале тем вечером. Это мозаика, собранная из осколков витража многих разных лет, но, даже так, это самое драгоценное мое воспоминание. Я до сих пор слышу тихий голос мамы, вспоминающей о прошедшем годе, — его звук растворялся и сливался с еще-не-осенним ветерком, шелестящим в соснах. Я до сих пор чувствую крепкость ее объятий, то, что я была достаточно мала, чтобы меня можно было держать на руках, колючесть шерстяного пледа о щеку, ее уверенные руки и то, как она покачивала меня из стороны в сторону, пока мы загадывали желания на грядущий год на падающие над нами звезды.

С тех пор я требовала встречать рассвет на крыльце и закат на причале каждый день рождения.

В этом году я делаю это в третий раз в одиночестве. Но по крайней мере это хороший предлог сбежать с вечеринки, которую папа настоял на том, чтобы устроить для меня. На вершине крутого холма нашей усадьбы, на лужайке между А-образным домом и задним крыльцом родителей, мой папа пьет вино и общается с половиной городка.

А здесь, внизу, только я, клетчатый плед, что мы всегда держим у двери, шестибутылочная упаковка пива без этикетки, найденная в холодильнике кабинета отца, и холодный свежий ветер сентябрьского вечера, сушащий мои вырвавшиеся наружу слезы.

Сумерки нарушает звонок моего телефона — загорается сообщение от Майло. Это фото него и его трехдневной племянницы, которой еще не выбрали имя. Он улыбается с гордым видом, держа на вытянутых руках к камере крошечного, краснолицего и орущего младенца.

Майло: Кажется, я ей нравлюсь

Я ушла от Майло вскоре после того, как Алекc позвонил ему и Наде, чтобы сообщить, что Сеф благополучно произвела на свет новейшую Каблукову на заднем сиденье его машины на парковке у больницы. Что акушерка взяла на себя все заботы у Ника, который еще не мог отдышаться, и что и мама, и ребенок в полном порядке, хоть и немного в шоке от столь стремительного появления. Алекс отгонял свою машину на пивоварню, чтобы отмыть ее, пока ждал доставку, которая, казалось, никогда не приедет, а Надя и Майло согласились позаботиться о детях.

Пру: У нее хороший вкус;)

Ну да, немного флиртую, привлеките меня к ответственности! У меня день рождения, я выпиваю, и я скучаю по своей маме, которая, да, находится в доме наверху на холме, но все равно бесконечно, бесконечно далеко.

Майло: еще раз спасибо за помощь на днях

Майло: твоя мама снова рисовала сегодня утром?

Я не могу сдержать легкую гримасу, искажающую мое лицо. Майло не отвечает на мой флирт. А флирт, кажется, его режим по умолчанию. Что-то не так. Или он просто потерял интерес.

Пру: Да, рисовала.

Пру: И не за что! Рада, что все благополучно дома!

Я уже собираюсь швырнуть телефон в угол пледа и потянуться за следующим пивом, как он отвечает.

Майло: чем занимаешься сейчас?

Где-то вдалеке раздается раскатистый смех моего отца, пока я привстаю, чтобы ответить.

Пру: Прячусь от вечеринки, а ты?

Майло: Том устроил вечеринку и не пригласил меня?!

Пру: Возможно, он просил меня тебя пригласить… Упс!