Я пыталась сдержаться, правда, но дрожащий стон все равно вырывается, прерывая его. Я чувствую, как поднимаюсь на ступеньку выше по лестнице к, кажется, новооткрытому виду эйфории.

— Вот так, Убийца. Ты уже очень близко. — Майло целует слезу, скатившуюся по моей щеке. — Пру, ты идеальна, — хрипло говорит он. — Твоя киска чертовски сжимает меня. Тебе хорошо? Покажи мне.

Я вдыхаю, резко и срочно, прежде чем издать стон из самой глубины горла.

— Да, Пру, вот так! Выпусти все это для меня. Я с тобой. Давай, детка, отдайся мне. Я чувствую, что ты вот-вот кончишь вокруг моего члена. Это чертовски приятно. Ты так хорошо справляешься.

Я судорожно вздыхаю, с трудом вдыхая воздух, мои мышцы натягиваются в струну, и искаженная версия его имени срывается с моих губ.

— Хорошая девочка, — рычит Майло, прижимая мое бедро к кровати своей ладонью, пока я начинаю извиваться и дрожать. — Позволь себе почувствовать это, красотка. Почувствуй все…

Я кричу, мой оргазм захватывает меня и вырывает воздух из легких. Я разлетаюсь на осколки под ним, а он держит меня продолжая двигаться внутри, пока меня накрывает, кажется, бесконечная волна экстаза.

Майло стонет, двигаясь внутри меня, его движения становятся короткими и прерывистыми.

— Однажды… — говорит он, его дыхание громче его голоса. — Я наполню эту киску спермой, — шепчет он, словно самому себе, затем замирает и напрягается всем телом, стонет, оскалив зубы.

Мы тяжело дышим, наши губы снова встречаются, лихорадочно целуясь, пока мы оба боремся за воздух, который нам так отчаянно нужен. Поцелуй становится ленивым и томным, легкое касание губ и мягких языков, сливающихся в темноте.

— Это было… — шепчу я, а он крепко сжимает мое лицо, его большой палец у уголка моей нижней губы, и он прижимает к этому месту еще один поцелуй.

— Пожалуйста, найди нужные слова, — умоляет он, проводя большим пальцем под моей губой, пока отчаянно ловит воздух. — Потому что я знаю, что не смогу.

— Слова? Что такое слова? — шучу я, отводя прядь волос с его лба.

Он смотрит на меня — по-настоящему смотрит. Глазами, в которых в равной мере и очарование, и боль. Так, как кто-то смотрит в те десять секунд, прежде чем сказать что-то важное, откровенное и несвойственно уязвимое. Я готовлюсь к этому. Я готовлю свое сердце услышать те три слова, которые я по глупости представляла, что он говорит мне, уже несколько недель.

Но вместо этого он запускает руку в мои волосы, выдергивает воображаемую булавку у меня над ухом и мимикрирует, что втыкает ее в нашу вечно пополняющуюся доску вещей, о которых мы не будем или не должны говорить, слева от себя.

И, несмотря на то, как у меня пропадает дар речи, я понимаю, что так лучше.

Поэтому я выдерживаю его взгляд и делаю то же самое в ответ, запуская руку в его усы, чтобы достать свою собственную булавку и поместить ее рядом с тем местом, куда он положил свою, пока наш общий взгляд несет в себе вес всего того, что мы не говорим.

Думаю, это максимально близко к тому, чтобы признать, что мы чувствуем. Мы просто два напуганных человека в слабо освещенной комнате, соглашающихся глазами, что ничего хорошего не выйдет, если предложить эти назойливые чувства друг другу.

Что, будучи произнесенными, эти слова лишь заставят воспоминания о нашем времени вместе больнее ранить, когда нам придется прощаться. А нам придется прощаться.

Для меня это в новинку, конечно, но я узнаю любовь, когда вижу ее. Любовь окружала меня всю мою жизнь. Любовь танцевала на моей кухне, косилa газон, красилa ступеньки крыльца и укрывалa меня с детства. И нельзя отрицать этот взгляд в глазах Майло. И в моих, без сомнения. Отражающий это раскрытое, переполняющее ощущение в моей груди, словно золотой, теплый мед, покрывающий каждую мышцу, кость, орган и сосуд.

Мы оба вздыхаем, каким-то образом в унисон, затем Майло целует меня в подбородок, прежде чем отстраниться и перевернуться на спину рядом со мной на кровати. Мы лежим рядом, глядя на звезды через потолочное окно над нами, наше дыхание в идеальном унисоне. Он молча протягивает руку в темноте, находит мою и крепко сжимает ее.

Со слезами на глазах я улыбаюсь луне. Потому что я, Пруденс Уэлч, против всех шансов, влюбилась. Любовь ввалилась в мой крошечный городок, нашла мой собственный порог, вошла внутрь и чудесным образом сумела найти меня в доме, который я никогда не покидала.

Так что, да, Майло и я влюблены.

И, нет, мы, вероятно, никогда не признаемся в этом друг другу.

Но как же это прекрасно, трагично и удачливо одновременно?

Майло

Мне не раз — и в некотором роде против моей воли — приходило в голову, что я безвозвратно влюблен в Пру. Например, в тот момент, когда на прошлой неделе за ужином я положил себе лишнюю ложку брокколи. Или много раз, когда я проходил мимо Берты на подъездной дорожке после её двухнедельного отпуска и вместо этого ехал в город в фургоне Ника. Или когда на прошлой неделе я проверял давление в аптеке. Я никогда не беспокоился о том, чтобы прожить дольше, пока не встретил человека, с которым хотел прожить долгую жизнь.

Но все эти моменты и рядом не стоят с тем осознанием, что пришло прошлой ночью. Даже близко.

Потому что прошлая ночь, насколько я понимаю, стала последней ночью моей жизни в том виде, в каком я её знал. Взгляд в глаза Пру, узнавание знакомого страха и волнения в них — для меня всё изменило.

Как сказал мистер Уэлч, наступает момент, когда до тебя доходит, что будет «до» и «после» какого-то человека — и я почувствовал, как прошлой ночью это сложилось в единую картину, которую я больше не мог игнорировать, даже если бы захотел.

Итак, если сегодня первый день моей новой жизни, я хочу, чтобы он начался как можно скорее. А значит, меня ждет трудный разговор.

Я целую запястье Пру, лежащее на подушке рядом со мной, и снова произношу слова, что шептал её коже прошлой ночью: «Я тебя люблю». Затем я одеваюсь и выхожу на улицу.

Я стучу в переднее окно Уэлча за сорок минут до открытия магазина, и Том показывает мне большой палец, прежде чем пробежать по проходам, чтобы отпереть дверь и впустить меня.

— Добрый день, сынок, — приветствует он меня, широко улыбаясь и придерживая дверь. — Ты сегодня утром к нам или от нас?

— Я остаюсь, — прямо отвечаю я, затем встряхиваюсь, проходя мимо него внутрь. — Извините. Доброе утро, сэр.

Том закрывает за мной дверь, пока я скрещиваю руки на груди, глядя на потолок и на очередную сломанную вывеску над овощами, которую мне стоит предложить починить.

— Том, я…

— О, боже… — перебивает он меня и вздыхает. — У меня было предчувствие, что это может случиться, — говорит он, упирая руки в боки и медленно кивая, его взгляд устремлен куда-то у меня за спину. — Дай угадаю, ты пришел сказать мне, что решил остаться в нашем маленьком городке.

— Да.

— Из-за моей дочери?

— Да, и ещё из-за моей… ну, да.

— И ты принял окончательное решение?

Я киваю.

— Да, сэр.

Он почесывает переносицу.

— Я боялся, что ты это скажешь.

— Я хочу сказать ей. — Из меня вырывается сухой, усталый смешок. — Нет, на самом деле, я должен сказать ей. И мне жаль, если это разрушит ваши планы, и мне жаль, если это означает, что она и правда не станет рассматривать возможность уехать, но, честно говоря, я не думаю, что Пру вообще всерьез хоть на секунду задумывалась о том, чтобы бросить вас или миссис Уэлч. — Я быстро сглатываю, прежде чем продолжить. — И я тоже могу помочь, сэр. Я могу управлять магазином, или помогать миссис Уэлч, и помогать Пру с… всем. Я могу помочь. Я могу сделать так, чтобы для неё всё осталось по-прежнему. Я могу устроить так, ч-ч-чтобы она получила то, что хочет. Вы все можете остаться здесь. Вместе.

— Но в том-то и дело, сынок. Она сама не знает, чего хочет, — возражает Том. — И мы с тобой не должны принимать это решение за нее.